Никогда прежде Хмель не оказывался посреди такой откровенной, нескрываемой, безнадежной нищеты. И это была не чистенькая, опрятная бедность, не скромность иных городских мещан и не военный аскетизм. Идя по селу, мужчина с ужасом, от которого замирало сердце, видел, что же оставила после себя уходящая на запад армия. Здесь было все. Перепроданные в рабство несколько раз женщины, еще вчера бывшие не последними горожанками на востоке; искалеченные войной солдаты и ополченцы, недобитые лишь за свое умение читать или писать; дорогие мастера и ремесленники, что выжили после падения городов в Железногорье.
Но он не рискнул задержаться перед рядами пленных, лежавших лицами вниз на разъезженной дороге.
— Куда их? — с серьезностью спрашивал вполголоса еще совсем юный ополченец своего командира. Тот нервно заозирался, комкая в перевязанной ладони лист лопуха. Увидев Хмеля, ехидно перемигнулся с ним, словно узнав старого знакомого. Затем отмахнулся и сплюнул через плечо:
— Кончай их, парень… самим жрать нечего.
Ничуть не выказав удивления, паренек вытащил из ножен свой длинный кинжал, пару раз взмахнул им, привычно проверяя балансировку, и с коротким вздохом легкой скуки склонился над южанином. Его соратники сделали то же.
Быстро, переговариваясь между собой, посмеиваясь тихо над забавой чьей-то агонии, они принялись резать пленных.
Гельвин, глядя на картину, словно в тумане, мысленно дописал под ней: «Позор и смерть Элдойра», потом, подумав, подошел ближе. Остальные не выказали никакого удивления, не приветствовали сородича, и вообще на его присутствие никак не отреагировали.
— Э, хей э са! Руки убери, зараза! — прикрикнул на одного из пленных убийца, — смотри-ка, боится!
— Не смей! Не надо! — голосил пленник, извиваясь и хватаясь за горло, — собачьи дети!..
— Мать твоя собачья дочь, ублюдок! Тьфу, обделался, ты глянь. Такую-то тварь и резать противно… шакала отребье, Гани, может, ты?
— Не-а, — лениво ответствовал Гани, и сплюнул, — не имею желания. Вито! Ты ли?
— Иди ж ты туда и растуда, твою-то душу налево и направо, Гани. Я не дотронусь до пакости.
— Я не хочу умирать! — голосил тем временем пленник, отчаянно пытаясь уползти — и зная, что уползти не удастся.
Терпение одного из воинов, сновавших над уже коченевшими телами, кончилось, и он, проходя мимо, легко наклонился, быстро провел по горлу пленника ножом и преспокойно проделал то же движение еще ровно тридцать шесть раз — быстро, хладнокровно, практически ювелирно, по-изощренному красиво.
Хмель чувствовал, как перед глазами плывет. Все смешивалось — серая хмарь неба, горелые бревна изб, жалкая рванина, вместо стяга — и алая река крови, еще теплая — от нее даже пар шел в предрассветном холоде.
Никогда прежде голод и ужасы войны не представали перед воином так явно, возможно, причиной этого было еще и то, что он остался один, слаб, безоружен и беспомощен. И еще он видел, что, несмотря на все брошенные против врага силы, армия отступает — Беловодье и Приозерье сгорели в пламени войны, и остались только тлеющие угли.
Случайно довелось участвовать Гельвину в агонии одного небольшого села, но этих нескольких дней он никогда уже не мог забыть. Беспамятство от тяжелых ранений и постоянный ужас, мгновения просветления и снова тяжелый сон — вот, что запомнил Хмель из своего нахождения в Катлии.
Как и любая армия, отступающая после поражения, армия ополчения выглядела не лучшим образом, да и превратилась скорее в сообщество голодных мародеров. Прошло всего несколько дней — а там, где проходили войска, не оставалось больше ничего, ни еды, ни чистой воды, ни мужчин — всех, кто мог держать в руках хоть мотыгу, направляли на защиту Приозерья, а лучших воинов — в Кунда Лаад, в Элдойр.
— Вот ведь набрали вояк, — плевался Дремуша, радуясь возможности предстать перед знатным эдельхином умным собеседником, — скоро кормить нечем будет даже и простых крестьян. Поди-ка, сытая же зима нам предстоит, когда от холопа до княжьей рати все биться уйдут.
— Война некоторым городам пошла на пользу, — Хмель вымученно улыбнулся, — например, Руднянск. Или все Железногорье, Велегож, например.
— Сам там бывал раз, — тут же похвалился волк, — когда станешь здоров, и когда война закончится — приезжай туда, посмотри. Ты ж там не был? Сколько тебе лет вообще?
Волк потянул носом, и прищурился. Наслышанный о долголетии остроухих, он не хотел ошибиться в подсчетах — ему нравилось представать перед собеседником хоть в чем-то превосходящим его. Однако Хмель и без того знал, сколько глубоко прозрение волчьего чутья.
— Шестьдесят восемь, — сообщил он, — но нет, нет, Дремуша, прошу тебя, не кланяйся!
Оборотень икнул. Возможно, от удивления.
— Но ты не стар, и не похоже, что в возрасте, — сообщил он после минутного раздумия, скрещивая ноги, — правду говорят — вы живете долго?
— Долго. Много дольше.
— Тогда где остальные твои ровесники? И где те, кто старше тебя?
— Они есть, но их… не слишком много.
