— Есть идея, — высказался один из них, услышав о предложении идти на прорыв, — там, с другой стороны, у рва есть слабое место — сразу за угольной. Если его разобрать и вылезти через ров?
— Думай! А лошади?
— А то они не перелезут.
— Утонут в дерьме, пустая ты голова.
— Заткнулись оба! — рявкнул Сернегор, раздумывая, — в степи стояла сухая погода. Ров подсох тоже. Может, и удастся. Быстрее!
Не медля, воины ринулись к сараю с углем, и принялись спешно выламывать его прямо из стены — стена же в самом деле оказалась за деревянными стенами тоньше и, очевидно, была возведена на месте прежних ворот.
Тем не менее, дружинники покрыли страшными ругательствами строителей, планировщиков и каменотесов.
— Не все руку просунут, — глядя на крохотное отверстие в стене, сквозь зубы пробормотал Первоцвет, оглядываясь на трещавшие ворота за спиной, — о лошадях речи не идет.
— Я протиснусь, — подал голос худенький юноша, весь в крови, подходя к ним, — я могу отвлечь их.
Сернегор окинул с жалостью взглядом стоявшего перед ним подростка. Огромные голубые глаза, первая пробившаяся поросль на лице, сжавшиеся до скрипа мокрые от крови пальцы на рукояти кинжала. Именно такими погибало большинство.
— А что будешь делать? — спросил князь, отворачиваясь, но услышав ответ, встал на месте:
— Подожгу ставку командира. Надо пробежать кругом — я могу. Лук, стрелы, кремень.
— Что это даст? — зарычал Первоцвет. Сернегор кивнул мальчику, не сводя глаз с его лица:
— То, что острые стрелы двухсот лучников опустятся, а лучники — отвернутся хотя бы на минуту.
Штурмующие явно не подозревали о количестве сопротивлявшихся в крепости Парагин — иначе штурм был бы давно завершен. Однако, здраво рассудив, что внутри все воины попрятались кто куда, и, должно быть, выжидают и перегруппировываются, южане собирали дружину для повторного натиска и тушили загоревшиеся машины.
— Безумный план, князь, — вздохнул Первоцвет. Сернегор ничего не сказал, глядя пристально на то, как юноша едва пролезает в дыру в каменной стене. Хотелось спросить, как его зовут и откуда он, но времени не было.
Минула почти половина часа, и воины услышали запах гари и удивленные возгласы южан.
— Ты глянь, — весело изумился Первоцвет, прилаживая шлем, — готовиться!
Ворота, державшиеся исключительно на честном слове, едва поддались — и всадники вылетели из них с той скоростью, на которую только были способны их испуганные лошади. На некоторых всадников было по двое.
Крен, с которым всадники огибали Парагин с северной стороны, заставил Сернегора увидеть уже привычные мушки в глазах. В ушах зашумело.
Первые версты бегства он не помнил. Несомненно, кого-то из его дружины убили, кого-то ранили; но свист стрел удалялся, как и погоня; но Сернегор чувствовал только мощные, широкие движения коня под собой, скрипение седла и жуткий, леденящий страх, который овладевал рано или поздно любым воином, показывавшим спину врагам.
Впереди в лиловой пыли уже виден был Кион — сколько длилось бегство? Час или два? Не больше четверти часа гонки, никак не больше, отрешенно пытался думать Сернегор. Мушки в глазах роились, от недостатка воздуха кружилась голова.
Но скорость снижать он боялся. Лишь убедившись, что перед ним в самом деле Кион, Сернегор захотел обернуться и сосчитать своих воинов — и, стоило ему расслабить слегка мышцы спины, и сделать попытку оглянуться через плечо — как острая боль пронзила левый бок, и он не удержался в седле.
Рядом с болью, которая разрывала его изнутри — и на нее радостно слетались фиолетовые мушки в глазах — удар о землю даже не ощущался, как нечто значимое.
— Князь! — кричал над ним кто-то.
Во рту стало горько, потом солоно — и Сернегор понадеялся, что немедленно потеряет сознание. Но все никак не терял. Его волокли по земле — наверняка стараясь сделать это наименее болезненным способом, но так больно, тем не менее, что перехватывало и без того слабое дыхание. Если бы только у него были силы держать нож в руках, он немедленно бы зарезался — терпеть было невозможно. И все-таки он терпел.
Последнее, что он увидел угасающим зрением — это белые стяги Киона, и огромные испуганные глаза молодых ополченцев. Фиолетовые мушки закружились, их стало больше, и, наконец, ничего не осталось, кроме них, и наступил мрак.
***
Когда Ревиар вновь увидел своего младшего двоюродного брата, Даньяра, тот катался поперек щита, завывая от боли, и зрелище это походило на агонию. Только что его отпустили после того, как зашивали веко — Данни потерял левый глаз. Уже тот факт, что он выжил во время операции, говорил о его хороших шансах, но, стоило воинам, сжав зубы, отпустить собрата — он заметался, не зная, чем облегчить боль и издавая страшные вопли.
— Жить будет? — спросил полководец, оставляя брата извергать поток проклятий, стонать и всхлипывать в одиночестве. Лекарь опустил руки в воду, вода, и без того красная, потемнела сильнее.
— Должен бы. Сернегору не так повезло.
— Мертв?
— Почти. Мое мнение, безнадежен.
Безвыходным казалось и само положение.
