И мы оба замолчали на время. Дорога шла прямо, изредка изгибаясь. Машины попадались нечасто, видимо, все сейчас обедали. Облаков не было и в помине, солнце освещало деревья, а те, в свою очередь, кидали длинные тени на шоссе. Я испугалась, что от таких резких переходов у меня заболит голова (или начнется эпилепсия), и отвернулась от окна.
— Про бота ты мне так и не рассказала.
— Хм. Ты сказал, что однажды такое сердце уже видел. Не знаешь, откуда оно?
— Нет, добывал его не я.
— Ясно. Та машина — биомех. Это темное ремесло, оно требует жизнь взамен. То есть, не обязательно кого-то убивать, можно подождать, пока живой организм испустит дух сам, но… С людьми такое делать нельзя. Если животные не понимают, что умерли уже когда-то, то люди все прекрасно осознают и помнят, особенно то, что по ту сторону ничего нет, что наказать их никто не сможет. И, как правило, такие биомеханизмы обладают крайне неустойчивой психикой. Ну, ты сам видел это.
— Подожди. То есть, вы берете еще недавно живой организм, достаете из него сердце и просто вставляете в механизм?
— Ну, фактически, да. Но как правило, вместе с сердцем мы отдаем часть своей энергии, чтобы биомех ожил. Как дефибриллятор. И, конечно же, надо закрепить сердце за этим механизмом. А то не приживется, развалится… В общем, ужас что будет.
— И такое возможно сделать с любым механизмом?
— Конечно. Просто, если механизм ты делаешь сам, то эффект лучше. Стопроцентное закрепление, надо сообщать намного меньше энергии, ведь твое творение и так носит немалый заряд. Честно говоря, механизм может даже не работать. Когда помещаешь туда сердце, оно все перестраивает. То есть, если просто, то помести сердце в коробку — у нее вырастут картонные ноги. Другое дело, что картон, бумага — материалы недолговечные и развалятся спустя два часа активной деятельности биомеха. Но создать из них что-нибудь живое вполне реально.
— Хм. И ты сама таких создавала?
— Конечно. В основном мелких помощников, вроде птиц и крыс. Чтобы они передавали письма, разведывали путь, искали полезную мелочь… Ну, много всего незначительного и полезного. И одна из немаловажных вещей — форму живого существа лучше сохранять. То есть, если это была белка, ты должен сделать белку из железок, а то случится диссонанс. Просто представь: живешь ты, никого не трогаешь, ходишь на своих четырех лапах, потом бац, а у тебя больше не четыре лапы, а три или, еще лучше, пять. Я бы лично суток трое соображала только как встать, про ходьбу и речи идти не может.
— Так, с этим понятно. А биомехи всегда беспрекословно подчиняются создателям?
— Животные — да. С людьми сложнее. Биомеханизирование людей — бесполезная трата времени и сил. Биомехов создают ради выгоды, а какая тут выгода, если твое творение сутки напролет долбится головой об стену или бежит убивать людей? Правильно, один только вред.
— И кто, как ты думаешь, мог создать того биомеха?
— Вот этого я и не могу сказать. Либо кому-то надо было терроризировать деревню, что является полным бредом, на мой взгляд, либо это сделал выживший из ума чародей. Вроде той женщины, с той лишь разницей, что убитая не носила никаких иных черт в себе. Второй вариант уже более вероятен, но тут я подумала о третьем. Я же не зря туда пошла. Я видела сон, меня звали. Я должна была быть там. И если бы все сложилось так, как должно было, я бы уже часов шесть, а то и восемь была мертва, а бот прикручивал бы мои резцы себе в пасть ржавой проволокой. Встает вопрос: кто это мог быть? Кому это нужно? Первое, и к несчастью неверное, утверждение, которое приходит нам на ум — охотники. Из всего тобой сказанного я сделала вывод, что этим ребятам многое известно. И то, что ты пошел против них, тоже. Ну или ты за них, но эта ложь тебе и им зачем-либо нужна, я не знаю, да и в рассуждении это особой роли не играет. Суть в том, что тот, кто создал того биомеха, понятия не имел, что кто-то встанет на мою защиту. А охотникам это прекрасно известно, плюс они либо поставили бы кого-нибудь помощнее на мое устранение, либо не стали бы ставить никого в принципе, ведь у них есть ты. Кроме того, ты вроде говорил, они хотят информацию, а мертвые пока разговаривать не научились. И последнее — охотники не стали бы размещать бота в той деревне. Она почти полностью отрезана от общества, вокруг только лес. На картах ее вообще нет, а рельс там не обслуживается уже год, не меньше. Готова поспорить, они даже не знают о существовании такого населенного пункта. То есть, ты понял, да? Это не охотники. Кто-то другой.
— Тебе из твоих друзей никто смерти не желает?
— Нет… Со всеми мы расставались в весьма хороших отношениях. Понятия не имею, кто это может быть.
— Враги?
— Дык кроме родного государства и нет таковых.
Мой собеседник вздохнул, а следом за ним и я. Тяжелая ситуация, ничего не скажешь.
Вдали показался щиток заправки с явно завышенными ценами (как и на все в этой стране). Мы медленно приближались к повороту.
— Так. Я выйти не смогу, там стопроцентно камеры. Много камер.
— Тебя никто и не заставляет.
— О’кей.
