ДЕВУШКА. А потом он мимо проходил и по голове меня потрепал, как щенка какого: «Не грусти, чернявая, прорвёмся». И ладонь у него знаешь какая была? Твёрдая и горячая. И сейчас как вспомню, так лицо пылать начинает. И внутри такое тепло становится, стыдное. Ладно, рано тебе ещё. Только я бы за то чтобы он меня этой рукой всю погладил что угодно бы отдала. Только один раз. И всё, и не надо мне больше ничего.
А потом в другой раз уже, за рекой ещё дело было, вошли мы в посёлок один, а там гитара нашлась в блиндаже инквизиторском - они много чего побросали: и журналы разные похабные, и пиво баночное нашлось, и гитара вот. Так значит, считай, весь второй взвод туда набился, и эта, значит, фря штабная с маникюром пришла. Ну, пиво же, да картошки с трофейными консервами наварили, тепло, уютно. А я чумазая, слышь, - в зеркало-то глянула, страх божий. Вышла наружу, снегом оттёрлась мало-мало, вернулась, а мне гранатомётчики машут: продвигайся сюда поближе к столу, и целую миску картошки наложили уже. И я так получилось, что прямо вот напротив него устроилась, смешалась вся, аж ложка в рот не лезет. А он гитару, слышь, понастраивал и целый концерт закатил. А голос у него, что ты. И ребята, считай, каждую почти песню подхватывают, и фря эта тоже. Она вот так от меня сидела, наискось. И он на неё нет-нет да и глянет, а на меня ни разу, хоть я почти нос к носу с ним. Ну так я ж их песен городских не знаю, вот и шапка-невидимка, значит, на мне. И тут он такую интересную запел, а все молчат, никто ничего. Я запомнила даже оттуда: «до свиданья, малыш, я упал, а ты летишь, вот и ладно, улетай, в рай». И ещё там что-то такое. Нет, ты не думай, песня отличная, красивая. Это у меня ни слуха, ни голоса.
Ну а вчера я за стеной сидела, а там какая стенка, название одно, вся полуразрушенная от прилётов. Слышу, ротный нашему взводному задачу ставит: разведку скрытную провести в деревне, что на левом фланге, и прокламаций там расклеить на случай, если отходить будем: политотдел распорядился, прислал листовок пачку, чтоб им провалиться. Кого пошлёшь, спрашивает. А наш и отвечает: его, больше некого, он и самый толковый, и опытный. А куда ему? Он третий день простывший воюет, в жару весь, я же не ротный, я всё вижу. Ну и взяла прокламации украдкой, на позиции в нос их сержанту сунула: гляди, в разведку меня командир отправил, особое доверие оказал. Так я два раза уже в разведке была, с группой, правда, ну так что ж, поверил. Пропустили, сказали прикроют, если что. А как тут прикроешь, если я на километр от своих упорола. Три листовки осталось развесить, а на четвёртой меня эти чёрные и взяли, пикнуть не успела. Там и не было никого на всей нейтралке, откуда их чёрт принёс, не знаю.
Так что была у меня шапка-невидимка, да кончилась в самый лихой момент. Война, малой, ничего не попишешь. Там малина в огороде росла, старых ягод с листьями ему нарвала, чтобы прогрелся с кипятком, жар сбить. Ну да ничего, как-нибудь. Может, слышь, хоть эта фря догадается его к фельдшеру отправить. Пусть бы отправила.
Ты спишь ли, малой? Ну, спи. Такая тебе сказочка вышла про шапку-невидимку. Спасибо, что послушал. Спи.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
СЦЕНА ПЕРВАЯ
ОФИЦЕР. Спишь, отец?
