Я литрами пью кофе, мешая с колой, бью тарелки, потому что не держат руки, не сплю ночами, играя в телефон, чтоб не спать. Она приходит ко мне, чтобы по говорить о Князе, но молчит, и мне приходится начинать.
Я иногда прошу её посмотреть на небо, за движением облаков, и чувствую, как от каждой такой просьбы сжимается в груди сердце.
Маленькое хрупкое человеческое дитя, сосредоточие всего чистого и невинного, что ещё оставалось во мне. Её хочется защитить и уберечь от того дерьма, что у меня в жизни и на душе, от той боли, которая разбирает меня по частям каждый грёбаный день. Но мы части одного целого, и от этого особо никуда не сбежишь.
Хотя она любит притворяться, что меня нет. С преувеличенным усердием жечь взглядом учебник физики, в десятый раз читая один и тот же параграф. Но если смотреть на вещи отстранённо, в полном смысле этого слова я действительно не здесь. Бестелесный призрак, да ещё к тому же и вынужденно немой со всеми, кроме себя самой – не особенно считается.
Иногда я прихожу посмотреть на него, пока девочка спит в соседней комнате.
Сажусь в кресло, поджав под себя одну ногу, откидываюсь на угол между спинкой и подлокотником. Физически я не здесь.
Но я в этом воздухе. В каждом вдохе и выдохе. В сколе на этой кофейной чашке.
Он об этом знает.
Я часто рассказываю весёлые истории, шучу дурацкие шутки, жалуюсь на жизнь и на то, что он нечеловечески много задаёт по истории. Знаю, что он не слышит меня, но нам обоим легче от того, что я болтаю, не затыкаясь. Не остаётся места для всяких мыслей.
Но сегодня мне не везёт.
Князь стоит у окна своего кабинета, опустив голову, а на столе у него – бумажка. Простая бумажка, простые числа. Недавно битва была, и это про тех, кто ушёл. Там погибшие стоят за каждой бездушной цифрой.
И я могу представить, каково это быть запертым в кабинете наедине вот с такой бумажкой, но лучше бы не могла. Было бы легче, если бы всё вот так не наслаивалось, добивая. Он бы выдержал, если бы не я. Даже самая титаническая невозмутимость сдаётся, трескается, чтобы уступить место боли, настоящей, ломающей кости. Мы такую не знали ещё до этого.
Как мне хочется унять этот ураган у него в груди, и как я не могу сделать ничего. Ничего, понимая новые смыслы этого слова. Если ты будешь остервенело биться об стену, то просто разобьёшься в конце концов. А стена от этого не сдвинется даже на сантиметр. Но природный мазохизм очень прочно зашит в подкорку, и я всё равно бьюсь, хотя давно уже слезла кожа.
– Посмотри на меня? – прошу с такой мольбой, от которой до костей пробирает даже там, где всё уже давно выжжено и умерло.
Он вскидывает голову и на секунду мне кажется, что мелькает какой-то проблеск, но его взгляд тут же угасает, становится ещё тяжелее. Из закоулков ближе подступает тьма.
Он не видит меня и, может, почувствовал-то всего на секунду, но он говорит. Произносит каждое из этих слов с такой горечью, что хочется сплюнуть или повеситься.
– Как я тебя ненавижу, если бы ты знала, как.
Я закрываю глаза. Надо же было так желать защитить его, гладить его руки, оградить от боли, чтобы он вообще больше никогда не вспоминал о ней.
Стать её причиной.
– Прости.
Меня немного мутит, и мне сейчас нужно будет возвращаться в другую комнату и ещё раз говорить «прости». За то что маленькой теперь тоже больно. Она подтягивает колени к животу и бормочет в сторону:
– Не извиняйся.
***
Я пью кофе, мешая с колой, бью тарелки, потому что не держат руки, не сплю ночами, играя в телефон, потому что когда сплю, то снится всякая лютая дрянь и после пробуждения кажется, что по тебе трактор случайно проехался.
У меня в груди живёт постоянная боль. Я уже давно перестала отделять свою от не-своей, а потом и вовсе верить в эту разницу.
– Хэй, Сиера…
Я поворачиваясь на бок, обнимая соседнюю подушку, и прижимаюсь к ней щекой. Так странно произносить это имя.
– Ну?
Теперь я вижу её даже. Она проявляется будто из лёгкой дымки и садится на пол рядом с кроватью.
– Ты часто здесь бываешь?
– Ты прекрасно знаешь это и сама. Когда я здесь бываю.
И мне неудобно, когда со стороны наблюдает кто-то, от кого так просто не уйдёшь в другую комнату, но я начала чувствовать странное беспокойство, когда её рядом нет. Будто чего-то не хватает. Чего-то важного. Хочется всё время хлопать себя по карманам, хвататься за голову. Всё ли на месте? Ключи, пачка сигарет. Купила её просто так, повинуясь внезапному порыву. Наверное, чтобы позлить историка, когда он её наконец найдёт. Она долго смеялась, когда я делала криминальную покупку, но предупредила, что когда обнаружат, смешно не будет.
– А когда я тебя не чувствую, ты где?
– Сплю. Или там.
Она никогда не называет это тюрьмой Междомирья. Всегда говорит «там». И от любого упоминания раздражается, мрачнеет, обнимает себя руками. Поэтому, лучше, конечно, не спрашивать, но я же без головы, я давно с мозгами не в ладах, поэтому…
– Что за место такое?
– Тебе не надо знать.
