До востребования, Париж полностью

С тех пор в устричных местах я внимательно оглядываю помещение и сразу же узнаю девушек, которые когда-то объелись устрицами и так и не смогли к ним вернуться. Они относятся к моллюскам с тоской и недоверием, как обманутые принцессы.

И смотрят с ужасной обидой на соседний стол, где влюбленная китайская пара пожирает уже второе «плато», на котором усатые лангустины и омары обложены, как морскими камнями, коварными устрицами. Только от них, от каменных гостей, теперь зависит, как проведут ночь счастливые китайцы и что они будут делить в номере отеля: постель или раковину, совсем уже не устричную.

Людям, которые страдают, что в хорошие рестораны надо записываться за два месяца, я дам совет. Многие поступают точно, как когда-то делали барышники Большого театра. Как только есть отдаленная возможность записаться на что помоднее, они и записываются. А попадут ли они туда – в этот ресторан, в этот город и в эту страну, – кто знает. В наше время два месяца веку подобны. Если нет, всегда можно уступить свою очередь. Или вовремя от нее отказаться. Если, конечно, не давать заранее номера карты. Ну, так тогда место можно перепродать.

В моем квартале несколько знаменитых ресторанов, и в каждый из них приходит совершенно определенная публика. Я не говорю о заблудших туристах. В одном меню чуть-чуть попроще, но качество замечательно, потому что здесь часто столуются знающие всему цену консьержи окрестных отелей. Другой – псевдомодный, современный, украшенный фотографиями на манер покойного московского «Вог-кафе» и на редкость невкусный. Третий – старинный и чопорный, его не разглядишь сквозь стекло, но он-то и есть самый замечательный.

Вот что я вам скажу, если вы хотите надолго запомнить свой обед, а не просто проглотить порцию – разыскивайте места, где в полдень за столиками с белыми скатертями тесно и молчаливо сидят седовласые мужчины в костюмах. Чем меньше женщин, тем лучше. А если они и есть, это истинные женщины: за шестьдесят, в пиджаке «Шанель» и с золотыми темными очками. Эти люди давно знают, что где и почем – и никогда не ошибаются. Вам, возможно, придется потерпеть легкое непонимание персонала – с чего это вдруг вы здесь появились, когда вас тридцать лет здесь не было – но еда вас вознаградит. В конечном итоге в вас увидят человека, питающегося в правильном месте и не идущего на поводу у суетной и несъедобной моды.

Такое место у меня есть, свое, заветное. На вид – обычное старорежимное парижское кафе с белыми скатертями, цинковой стойкой и афишами из музея графического дизайна на стенах. Такой Париж в Париже. Неужто ловят туриста?

К тому же там играет музыка, и не какая-нибудь, а самые что ни на есть «Sous les toits de Paris» – это где Пиаф поет о том, что происходит «под крышами Парижа». К примеру, в последний раз я там слушал Мистингет «Mon homme» – все равно как в московской хинкальной ставили бы «Не пой, красавица, при мне ты песен Грузии печальной». Это ж даже не Пиаф, это каменный век, 1930-е. Зоя Монроз, должно быть, такое слушала в «Гиперболоиде инженера Гарина».

Но тут все с удовольствием внимали тому, как «La femme à vrai dire / N’est faite que pour souffrir / Par les hommes» («Женщина, по правде сказать, создана для того, чтобы мужчины ее мучили»). И моя знакомая хозяйка булочной за соседним столиком, и совсем незнакомая, но привычная женщина средних лет, которая по четвергам ходит сюда с любовником (он дарит ей маленькие смешные подарки вроде майки «Адидас»), а по воскресеньям с мужем и дочерью, кивали в полном согласии. Я нарочно подчеркиваю – в воскресенье, потому что пойдите найдите в центре города вкусное место, открытое, наперекор профсоюзу, в выходной день.

В четверг мы сожрали там утку на двоих (по правде говоря, надо было ее брать на четверых, но это уже чистый свинг) и не жалели о своем обжорстве, а сегодня я пошел туда один с намерением рассказать вам всю правду о своей любимой – свиной вырезке с кровяной колбасой (boudin noir). И знаете, что произошло – как только мне ее принесли, я, потеряв человеческий облик, немедленно на нее набросился, совсем забыв об обязанностях репортера.

Потом были сыры, которые поставляет Мари Катреомм (отличная фамилия Quatrehomme: дословно – «четверо мужчин», поклон Мистингетт). Это семья потомственных сыроторговцев, которая, должно быть, вся пропахла сырами, потому что занимается ими уже целый век. Не буду делать вид, что я разбираюсь во французских сырах. Я вкус в них нахожу, да, но по именам плохо знаю. Для человека, прожившего жизнь среди российского и костромского, это, я считаю, простительно.

Мне повезло, я угодил в этот ресторан чисто случайно и задержался, укрепился, полюбил. И все время думаю, сколько еще замечательных мест я пропустил по незнанию.