В музее Орсе есть несколько картин, изображающих Париж под снегом. В основном это крыши, над которыми поднимаются дымки каминов и буржуек. Мне все время кажется, что это потому, что написать снег на мостовой не было ни малейшей возможности, он таял до того, как художник успевал выложить на палитру ложку белил, как ложку снега.
Но если снег выпадает ложками и поварешками, время становится жарким. Париж превращается в последний день Помпеи. Как будто бы парижан атакуют не снежинки, а вулканические камни и пепел. Снежный вечер здесь встречают со смесью ужаса и восторга. Что поделаешь – стихийное бедствие, небеса разверзлись и оттуда – страшное дело – сыпется замерзшая вода.
Вот машины буксуют на светофоре и не могут сдвинуться с места. Зеленый свет бессилен. На брусчатке лежит снег, и колеса проворачиваются зря.
Снега – всего ничего. В Москве на Баррикадной никто бы даже не притормозил на мостовой, а здесь машины во втором ряду гудят тем, кто в первом, и сами слушают грубые гудки из третьего ряда.
Любая квартира с видом на двор напоминает в снежные ночи присыпанную снегом дачку. Любой загородный дом – отель «У погибшего альпиниста». Из-за города не выберешься, по городу не походишь. Снегоуборочная техника не выведена на трассу.
Тротуары разгребают хозяева магазинов, на то есть указ парижской мэрии, но если рядом нет магазина, топай по снегу, никто его для тебя убирать не станет. И нет на улицах дворников-таджиков, владеющих лопатами, что твой самурай мечом.
Но! А как же быть, мадам?!
Гудки, отбой, нет ответа. Парижское такси – нежное создание, холод и снег для него губительны.
Париж под снегом неузнаваем, хоть и такси не ходит, зато станции метро открыты на ночь для всех, кто остался на улице без теплой постели. Красное вино на столах заменяет белое, словно кровь сменяет воду.
Мне трудно объяснить местным знакомым, что снег и мороз – это, конечно, очень здорово, но страшно неудобно. Рассказываю про входы в московское метро, из которых при минус три-дцать столбом идет людской пар, про утреннее сражение с машиной, к которой без веника и скребка не подойдешь, про сугробы у тротуаров, которые постепенно занимают все парковочные места в городе.
Про то, что снег постепенно и коварно из эфемерной субстанции, легкого пуха превращается в надгробный белый мрамор, против которого даже лом не прием. Но, рассказывая про эти зимние ужасы, я почему-то чувствую, что очень скучаю по снегу и звуку дворницкой лопаты, скребущей асфальт ранним утром. А ведь я его когда-то не любил так же, как не люблю сегодня дизели парижских мусорщиков.
Дело в том, что снег как-то уж очень прочно связан с идеей новогодних праздников. Возможно, наши потомки, вокруг которых всё глобально потеплеет, станут наряжать на Рождество финиковую пальму, а апельсины и миндаль вырастут на елках, но пока что заснеженная ель у «Детского мира» по-прежнему украшает мой детский мир.
Есть праздники, которые требуют буквальности до мелочей, когда снег по лесу частому под полозом скрипит, и никак иначе. А тут солнце, зелень и фруктовые рынки на улицах по субботам.
Понятно, что местный парижский мужичок не погонит саночки в Булонский лес за елкой. Если хочется хвои, то вот, перед цветочными магазинами рядом с охапками лилий и роз стоят разнокалиберные вечнозеленые елки. Это удивительные растения, сносу им нет, как пылесосу «Ракета». Хотя и рассчитаны они на короткий срок службы. Они не новогодние, они рождественские – их ставят 24 декабря и с 26-го понемногу начинают сносить на свалки, пункты елочного сбора, где их, наверное, принимают похмельные Пер-Ноэли, местные Деды Морозы.
Русскому человеку, у которого елка дома стоит обычно до мая и пускает корни в паркет, видеть это странно. Зато если вы не успели купить елку, вам остается только выбрать на улице наилучшую лесную красавицу из тех кто, как и многие вообще красавицы, лежат после праздника пластом.
Когда же снег тает и своим вечным путем через Сену отправляется на лето в Атлантику, настает новая беда.
Дня два город снова стоит в пробках, но теперь не потому, что снег, а потому, что вода. И опять парижане ворчат, потому что Сена поднялась и затопила те набережные, что пониже. На мраморных скамейках у реки, на которых я грелся летом, можно принимать ванны, но холодные.
