Мечеть – большое современное здание со следами вечного недостроя. Она закрыта между часами молитв. Точно так же закрыта находящаяся в ста метрах церковь Сен-Жан. Разница лишь в том, что на ограде Святого Иоанна висит лист с патриотическим призывом по поводу терактов, а на стене мечети ничего не висит.
Мечеть в Женвилье считается прогрессивной, здесь неизменно напоминают правоверным о законах интеграции. Поэтому знают Куаши: однажды он вслух возразил имаму и покинул молитвенный зал. Здесь о братьях говорят скорее с досадой – из-за них тень легла на всю общину. С радикалами мирным мусульманам еще труднее найти общий язык, чем с соседями-католиками.
На крепостного вида стене школы – благодарственная мемориальная доска в честь завершения войны в Алжире. Зато мосты, которые ведут из предместья в сторону Парижа, имеют другие надписи – в память о событиях 1961 года: убийствах полицейских, яростных демонстрациях 17 октября, когда взбунтовавшиеся алжирцы-иммигранты шли маршем на столицу и столкнулись на мостах с полицией. Их били дубинками, сбрасывали в реку, многие погибли. Теперь их дети и внуки хотят предъявить за это свой счет.
На школьных воротах висит объявление «Мы против невежества и варварства, за свободу и демократию. Наша школа – Шарли». Надпись надписью, тем не менее по всей Франции учителя сталкивались с проблемами во время минуты молчания.
Многие ученики не молчали. Они говорили о том, что журналисты сами виноваты, что их предупреждали по-хорошему (имея, видимо, в виду поджог редакции в 2011-м), так что они сами напросились. Официально подобные истории были зарегистрированы лишь в 70 школах из 64 тысяч в стране, но, вероятно, таких случаев больше. Министерство образования просило учителей разъяснить учащимся смысл происходящего, но тем уже все разъяснили родители: «Журналисты оскорбили пророка».
Школа во Франции – такой же символ рес-публики, как и президентский дворец. Бастион свободы, равенства и братства. Тут формально запрещено все, что разделяет учеников по полу, цвету кожи или религии их родителей. Тем большим ударом стало появление детского и подросткового исламизма уже на уровне начальных классов. Учителя испугались, потеряли лицо, и в полицию стали таскать младшеклассников, которые в присутствии родителей и следователей должны объяснять свои вольнодумные речи. При этом в праведном гневе никто не вспоминает, например, что нынешние убийцы, братья Куаши, в школе ничем подобным не славились. Их бывший учитель говорил, что с ними никогда не было проблем, они были «совершенно нормальными» учениками.
Теперь, когда пороховой дым рассеялся, многие пытаются понять, как палачи могли вырасти из двух молодых людей, которых и друзья, и учителя вспоминают со смешанным чувством ужаса и жалости.
Дама, которая отвечала за социальные программы в квартале, где они росли, рассказала о детстве Куаши. Семья без отца, где пятеро детей были на попечении матери, у которой не хватало денег даже для того, чтобы оплатить школьную столовую. Ей приходилось подрабатывать проституцией, и однажды, вернувшись из школы, дети нашли ее мертвой. Помогли ли братьям, любившим кино и детские книжки, школьные уроки равенства и братства?
Понятно, почему мусульманскую молодежь манит радости джихада. Она идет воевать, потому что это круто, потому что харизматичные проповедники обещают им высокую цель и смысл в жизни. Здесь, на родине, – борьба за пособие, заискивание перед маленькими начальниками на бирже труда, мелкие кражи, детская комната полиции, учеба, документы и налоги. Там – гуляйполе с верным калашом на ремне. Прощайте, родные, прощайте, семья! Их убивают, они едут, их не удержать, а когда они возвращаются, они покупают автомат и идут в ближайшую редакцию.
Следующий удар по Парижу нанесли всего через год, 13 ноября 2015-го. И это было уже не братское семейное предприятие, как у Куаши, а целый заговор. Одни террористы взрывались у стадиона, другие стреляли по людям на террасах кафе и захватывали концертный зал «Батаклан». А первые автоматные очереди раздались на углу улицы Алибер, где друг напротив друга расположились два маленьких заведения – бар «Карийон» и азиатский ресторанчик «Маленькая Камбоджа».
Наутро иду туда через город, который мало чем напоминает военный. Людей мало – так ведь выходные. Пусто в ресторанах – так время еще не обеденное. Разве что закрыты метро в районе вчерашнего боя. Не работают музеи. Отменены спектакли. Это еще не траур – минута молчания намечена на завтра, – но его начало.
