В первую же неделю после покушения гражданин журнал прыгнул от тиража в 30 тысяч экземпляров к 8 миллионам, за ним стояли в очередях и записывались в газетных киосках, внезапно ставших пунктами распределения дефицита. Следующий номер вышел тиражом в два с половиной миллиона. Снова очереди и листы ожидания. Пожертвования, помощь, подарки – на сумму в 30 миллионов евро. Маленькому журналу, погибавшему от безденежья, такое и не снилось.
Если бы редакция была жива, она бы, наверно, удивилась, порадовалась, поиздевалась бы над этим всласть.
Но после седьмого января в журнале почти никого не осталось. Карикатуристу Люзу – он же Ренальд Люзье – повезло, потому что он был человеком непунктуальным. Он в очередной раз опоздал на летучку, на улице братья Куаши его не узнали. Люз уцелел, но обнаружил своих друзей убитыми. Среди них на полу в зале редколлегии лежал раненый карикатурист Рисс – он же Лоран Суриссо. Риссу тоже повезло, потому что пуля попала ему в плечо, а не в грудь и не в голову.
Нормальна ли ситуация, когда кучка художников-маргиналов вдруг поднялась в ранг бойцов идеологического фронта? Они были левыми, анархистами, хулиганами и вдруг стали пионерами-героями. «Но мы не герои, мы никогда ими не были, мы этого никогда не хотели», – пытается объяснить Люз.
К ним относятся теперь слишком серьезно. Это просто опасно. А ведь после трех дней кошмара стали вырисовываться маленькие сюжеты, которые в киносценарии были бы отвергнуты как нереалистичные, оскорбительные, «как можно здесь улыбаться?».
Братья Куаши расстреливают журналистов в зале редколлегии, а потом говорят в коридоре встреченной сотруднице журнала: «Мы не убиваем женщин, мадам». Они добивают лежащего на земле полицейского, а потом, захватив машину, не только выпускают водителя, но и разрешают ему забрать собаку с заднего сиденья.
Черный человек Кулибали, их сообщник, с удовольствием стреляет в спину молодой стажерке полиции, которая умрет в больнице, а при захвате магазина убивает еще четырех человек, которые не сделали ему ничего плохого. В это время другой черный мусульманин, который работает в этом магазине, прячет людей в подсобку и выходит к преступнику, чтобы их защитить. А посетитель типографии, который случайно встретился лицом к лицу с братьями и не был ими убит, говорит журналистам: «Пойду-ка куплю лотерейный билет, мне явно везет с утра».
После покушения журналисты «Шарли Эбдо» – те, которые уцелели, – живут как будто в тюрьме, без права свободного передвижения, под вооруженной охраной – которая, кстати, не спасла их друзей. С одной стороны – убийцы, которые ежедневно грозят им смертью. С другой стороны – толпа, которая беснуется перед ними, кричит
Кроме личного страха, есть и глубокое разочарование в общем деле. Журнал и раньше был в кризисе, но и журнал и кризис были малы и не так заметны. Теперь, когда журнал прославили пулями, кризис стал очевидным. Кругом одни вопросы. Что делать остаткам редакции – окончательно превратить «Шарли Эбдо» в боевой листок антиисламизма? Если они получили жизнь, что они должны с ней сделать? Может быть, просто жить?
В парижском пригороде Женвилье я стою у дома номер 17 по улице Басли. На перекрестке – панно с мечтательным мальчиком-негритенком и цитатой: «Мы сделаны из вещества того же, что и наши сны… Шекспир. “Буря”». Улица пуста и спокойна, как будто бы сюда не приезжали в дни терактов полицейские группы захвата.
В этом подъезде в квартире на пятом этаже жил с женой Шериф Куаши, отсюда он отправился вместе с братом Саидом убивать журналистов. Пришлось им убить еще и двух полицейских, одного из них – единоверца. Ограбить водителей двух машин, запереться на фабрике и нарваться на спецназ, который менее чем за минуту показал им, что собран совсем не из юмористов. Об этом потом сказали: «Напали на редакцию и были убиты в типографии».
О преступниках – либо плохо, либо ничего. Так мы привыкли. Но соседи по дому не видели от Шерифа никакого зла. Они говорят о нем как о скромном, спокойном молодом человеке, всегда готовом помочь. Так же хорошо отзываются о его жене, которая, впрочем, появлялась на людях только в никабе. Возможно, в других местах это бы вызвало большее любопытство, тем более что во Франции женщинам запрещается закрывать лицо в общественных местах, но в Женвилье большая и влиятельная мусульманская община.
Здесь селились алжирцы, приехавшие во Францию после войны. На внешнем виде города это никак не сказывается, если не считать фастфуда
