Теперь-то я безошибочно прочитываю все мысли собак, наперед угадываю их намерения, но тогда… И все равно моим отвратительным пируэтам нет оправдания. Понятно, после этого девчушка проходила мимо меня с презрительной гримасой.
Мы встретились в вагоне метро спустя лет пять-семь, когда и она и я уже жили в других районах; она стояла с мужчиной моего возраста, они обнимались далеко не дружественно. В какой-то момент она заметила меня, но даже не кивнула, и, чтобы подчеркнуть свою любовь, еще ближе прижалась к своему спутнику и поцеловала его. Дай бог ей счастья!
Раз уж заговорил о собаках, расскажу и о своих дружках — Челкаше и Дыме. Однажды, когда мы с матерью уже жили на Кронштадтском бульваре, заболел наш пес Челкаш. Я привез его в ветлечебницу и занял очередь к врачу. Внезапно появилась молодая пара с собакой в наморднике; минуя очередь, молодые люди подошли к кабинету врача и постучали в дверь. Я возмутился — почему вне очереди? Молодые люди пробормотали что-то и даже не взглянули в мою сторону. Вышел врач, я к нему с претензиями — здесь все по знакомству, что ли?
— Извините, но это не рядовой случай, — спокойно сказал врач. — Это бешенство.
И только тут я заметил безумные глаза собаки и растерянность и отчаяние на лицах ее хозяев. И вновь испытал жуткий стыд.
Второй мой пес — Дым прожил огромную жизнь, шестнадцать с половиной лет, можно сказать, был патриархом собачьего племени. Но в последний год, после инсульта, у него парализовало задние лапы, он стал плохо соображать, ходил под себя и, случалось, меня кусал. Некоторые советовали его усыпить, говорили: «Он же мучается!». Но об этом я и слушать не хотел — все должны умирать своей смертью. Да и не очень он мучился — у него был отличный аппетит, по три-четыре раза в день я выносил его во двор и, поддерживая за задние лапы, выгуливал среди деревьев; и мыл его в ванной, а на ночь укладывал на мягкой подстилке рядом со своей тахтой, и гладил — ну, в общем, ухаживал, как за старым членом семьи. А у него, повторяю, бывали заскоки и он меня кусал до крови. Два раза я сорвался: однажды отшлепал его полотенцем, второй раз надавал по морде…
Он умер тихо, ночью, в полудреме-полусне (как умирают святые, хотя был далеко не святоша), только немного застонал перед тем, как испустить дух. Я похоронил его честь честью (на опушке леса, около своего участка, рядом с Челкашом) и помянул не раз и не два, но те случаи, когда лупил его, больного, ничего не соображающего, терзали мне душу все последние годы. Я где-то вычитал: «Все псы попадут в Рай», но сейчас вдруг подумал — а что если нет ни Рая ни Ада, если все это придумали на земле? А есть только успокоение? Успокоение от тягот жизни и болезней?
Собственно, что я здесь перечисляю свои мелкие проступки, ведь поступал и более отвратительно. К примеру, бывало, в компаниях ЦДЛ, как последний трус, молчал, когда надо было врезать правду в глаза, назвать вещи своими именами; здоровался с людьми, которых считал негодяями — при встрече хотел молча пройти мимо, стискивал зубы, но поравнявшись, невольно кивал, а то и (бесхребетный болван!) пожимал протянутую руку. Всего лишь двух-трех навсегда послал куда подальше, а надо было с десяток, не меньше. Да что там! — на моей совести полно темных пятен.
…Везут, везут меня по улицам жизни, вернее, по одной улице длиною в жизнь — везут к последнему приюту. Вон на том чердаке в молодости провел две ночи, и в том подъезде ночевал; недоедал, промокал, за какую только работу не брался. Вон склад, где после армии работал грузчиком, вон фабрика и труба с молниеотводом — его я ставил — теперь он, как мой памятник; в те годы, помнится, случалось не было и пятака на метро и тогда топал через полгорода на своих двоих… Вон почта — там шоферил, развозил по вокзалам посылки, вон конструкторское бюро, где работал чертежником… Вон больница, где лежала сестра и куда мы с матерью ездили по воскресеньям в течение многих лет… Вон фотоателье, где щелкал клиентов, за ней театры — в одном малярничал, в другом писал декорации…
Вы, мои дружки, в это время заканчивали институты, уже серьезно занимались литературой, во всю крутили романы, а я познавал законы улиц, обзаводился столичными приятелями, пробовал себя во всяких работенках — дурацких, так себе, интересных и не очень. Понятно, зря ничего не бывает — вроде, за те годы я научился более-менее разбираться в людях…
Э-хе-хе, как далеки те бесприютные годы, но они всю жизнь напоминали о себе в снах. В мучительных снах: то не имею прописки и прячусь от милиции, то мокну под дождем, никак не найду ночлег…
