Я повернула соломинку на сто восемьдесят градусов, чтобы ему было легче пить, и подождала, пока он сделает глоток. От легкого морозца кончики его ушей порозовели.
– О господи, – скривился Уилл, – ну и гадость для девушки, которая зарабатывает на жизнь приготовлением чая.
– Просто вы привыкли к лесбиянскому чаю, – фыркнула я. – Ко всякому там «лапсанг сушонгу»[35] с травами.
– Лесбиянскому чаю! – Он едва не подавился. – Уж всяко лучше, чем эта политура для мебели. Господи, да в нем, наверное, ложка стоит.
– Значит, мой чай никуда не годится. – Я села на скамейку напротив Уилла. – С какой стати вы считаете себя вправе высказывать мнение, что бы я ни говорила или делала, а мне затыкаете рот?
– Прекрасно, Луиза Кларк. Выскажите свое мнение.
– О вас?
– А разве у меня есть выбор? – театрально вздохнул он.
– Вам нужно подстричь волосы. Вы похожи на бродягу.
– Теперь вы говорите, как моя мать.
– Но вы действительно кошмарно выглядите. Могли хотя бы побриться. Разве у вас кожа не зудит от этой щетины? – (Уилл покосился на меня.) – Зудит, да? Я так и знала. Ладно… сегодня вечером я вас побрею.
– О нет!
– О да! Вы спросили мое мнение. Я ответила. Вам ничего не нужно делать самому.
– А если я откажусь?
– Я все равно вас побрею. Если щетина отрастет еще немного, мне придется выуживать из нее кусочки пищи. Честное слово, если это случится, я подам на вас в суд за стресс на рабочем месте.
Он улыбнулся, как будто я его рассмешила. Наверное, это звучит довольно печально, но Уилл улыбался так редко, что, если мне удавалось его развеселить, у меня от гордости немного кружилась голова.
– Вот что, Кларк, – сказал он. – Окажите мне услугу.
– Какую?
– Почешите мне ухо, хорошо? Зуд сводит меня с ума.
– А вы разрешите вас подстричь? Совсем чуть-чуть?
– Не испытывайте судьбу.
– Тсс! Не заставляйте меня нервничать. Я паршиво управляюсь с ножницами.
Бритва и пена для бритья отыскались в шкафчике в ванной комнате, запрятанные за пакетами влажных салфеток и ваты, как будто ими давно не пользовались. Я затащила Уилла в ванную, наполнила раковину теплой водой, заставила его немного наклонить подголовник кресла и положила горячую фланель на его подбородок.
– Что это? Вы подались в цирюльники? Зачем фланель?
– Понятия не имею, – призналась я. – Но так всегда делают в фильмах. Это как горячая вода и полотенца, когда кто-то рожает.
Я не видела его губ, но вокруг его глаз лучились тонкие веселые морщинки. Хорошо бы, так было всегда. Хорошо бы, он был счастлив… а его лицо утратило загнанное, настороженное выражение. Я болтала. Я шутила. Я начала напевать. Все, что угодно, лишь бы оттянуть момент, когда он снова помрачнеет.
Я закатала рукава и принялась намыливать его подбородок и щеки до самых ушей. Затем помедлила, приставив лезвие к его подбородку.
– Не пора ли признаться, что до сих пор я брила только ноги?
Уилл закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Я начала осторожно скрести его кожу бритвой, и, когда я ее споласкивала, тишину нарушал только плеск воды в раковине. Я трудилась молча, изучая лицо Уилла Трейнора, морщины, которые спускались к уголкам рта и выглядели слишком глубокими для его возраста. Я убрала его волосы с лица и увидела предательские цепочки стежков, вероятно оставшиеся после несчастного случая. Увидела лиловые тени под глазами, говорившие о многих и многих бессонных ночах, и складку между бровями, свидетельницу немой боли. От его кожи пахло тепло и сладко – кремом для бритья и чем-то, присущим самому Уиллу, сдержанным и дорогим. Его лицо начало проступать, и я увидела, как легко ему было привлечь красавицу вроде Алисии.
Я действовала медленно и осторожно, воодушевленная тем фактом, что на него, казалось, ненадолго снизошел покой. Мелькнула мысль, что после аварии Уилла касались только в ходе медицинских или терапевтических процедур, и я поглаживала его кожу кончиками пальцев, изо всех сил избегая обезличенной резкости, отличавшей действия Натана и врача.
Бритье Уилла оказалось поразительно интимным процессом. Вероятно, я думала, будто инвалидное кресло станет преградой, что немощность исключит любые чувственные ощущения. Странно, но это не сработало. Невозможно находиться так близко к мужчине, чувствовать, как натягивается его кожа под кончиками пальцев, дышать одним и тем же воздухом, видеть его лицо на расстоянии нескольких дюймов и не испытывать легкого смятения. К тому времени, как я добралась до второго уха, меня сковала неловкость, будто я переступила невидимую черту.
Возможно, Уилл сумел уловить едва заметные изменения в моих прикосновениях, а может, просто тонко чувствовал настроение окружающих. Но он открыл глаза, и наши взгляды встретились.
– Только не говорите, – с невозмутимым лицом произнес он после короткой паузы, – что сбрили мне брови.
– Всего одну. – Я сполоснула лезвие, надеясь, что краска сойдет с моих щек к тому времени, когда я повернусь обратно. – Отлично, – наконец сказала я. – Я вас не слишком замучила? Кажется, скоро придет Натан.
– А что насчет моих волос? – спросил он.
– А вы хотите, чтобы я их подстригла?
– Почему бы и нет?
