Все ожидали, что Мария примет новость с радостью. Было бы естественно, если бы она сказала что-нибудь вроде «ах, как хорошо, дружочки, какие вы милые». Но нет. Она явно смутилась и ничего не ответила.
— Ты как будто недовольна, — сказал Рамуш. — Уж не назначено ли у тебя свидание с твоим «женихом»? (Рамуш называл так бродягу с тех пор, как узнал о нем.)
— Нет, нет, я очень рада видеть вас здесь, — ответила Мария и, как бы опровергая эти слова, повернулась спиною к товарищам и внезапно вышла.
Придя на кухню, Мария повела себя странно. Казалось, она производит полицейский обыск, тщательный и торопливый. Она перерыла два выдвижных ящика, обшарила все закоулки, распаковала все, что было завернуто, перевернула кастрюли, корзину, ящик, и, когда кухня оказалась уже в полном беспорядке, она все еще с быстрыми и нервными движениями начала оглядывать все сызнова. Стоя на коленях на полу, она еще раз посмотрела под очагом, когда какой-то шорох заставил ее обернуться. Стоя у двери, с бесстрастным лицом и ясными, холодными глазами за нею наблюдал Важ.
— Ты здесь, друг? — сказала Мария удивленно. — Я не слышала, как ты вошел. Тебе что-нибудь надо?
Из четырех находившихся в доме товарищей ей меньше всего хотелось, чтобы именно Важ застал ее за этими приготовлениями, точно так же, как ей меньше всего хотелось бы жить и работать вместе с ним. Она чувствовала уважение к этому товарищу, но выражение его лица и строгие манеры внушали ей смешанное чувство боязни и стеснения.
Важ несколько мгновений молчал, оглядывая кухню спокойным взором. Потом напился воды, ибо за этим он и пришел сюда.
Мария заколебалась, глаза ее с длинными ресницами были устремлены на товарища, и внезапно, все еще стоя на коленях, она склонилась над скамьей, опустила голову на руки и разразилась рыданиями. Ей очень хотелось удержаться от плача, но чем больше усилий она предпринимала для этого, тем сильнее раздавались рыдания.
Мария догадывалась, что Важ стоит позади нее все в том же положении, с невозмутимым лицом и ясными глазами. Ни один из других товарищей не остался бы так стоять. У Антониу нашлось бы для нее ласковое слово; Паулу, возможно, остался бы молчаливым, но подошел бы и сел у ее ног на полу, а Рамуш — ах, если бы это был Рамуш, он бы давно уже погладил ее по плечу, вселяя уверенность. Мария чувствовала, однако, что любой из этих жестов других товарищей усилил бы ее волнение и вызвал бы еще более горькие рыдания, тогда как молчание и неподвижность Важа скоро отняли у нее всякое желание плакать. Она подняла лицо.
— Что случилось? — проговорил Важ, не тронувшись с места, будто он не присутствовал при приступе плача.
Мария утерла глаза рукой.
— Мне нечего дать вам поесть, — ответила она поспешно. — Я не рассчитывала, что вы останетесь на завтрак. У меня ничего нет в доме.
— Только-то и всего? — Голос Важа был столь же невозмутим, как и выражение его лица.
— У меня в самом деле ничего нет, друг мой. Даже картошки или риса. Все, что у меня осталось, — это дюжина соленых сардинок и четверть буханки хлеба. Что я вам дам поесть?
Спокойным шагом Важ подошел к Марии, свернувшейся клубочком на полу, и уселся на скамью.
— Так что же, ты не можешь пойти купить чего-нибудь?
— Купить? А где взять деньги? У меня осталось всего двенадцать тостанов до конца месяца. — И голос Марии прозвучал с негодованием и иронией, будто она хотела сказать: «Ты думаешь, я бы стала мучиться от того, что у меня нет продуктов, если бы я могла пойти купить? Ну что ж, восклицай теперь: «Только-то и всего?» Оставайся безразличным!»
— Ты меня еще не знаешь, — сказал Важ тем же голосом. — Я провел без завтраков много больше дней, чем ты можешь предположить. Одним днем больше, одним меньше для меня не имеет значения. Остальные товарищи скажут то же самое. Не волнуйся. Не стоит того. — И, поднявшись, он вернулся в рабочую комнату.
Мария оставалась в течение нескольких мгновений недвижимой, рассеянно взирая на беспорядок в кухне. Потом начала не спеша расставлять все по местам. Едва она приступила к этому, ее позвали.
— Мария! — То был голос Рамуша, звучавший очень весело. — Ты смотри-ка, — сказал он, когда она вошла. — У тебя, оказывается, есть лакомое блюдо, и ты хотела позволить нам уйти и не дать его попробовать.
— Не шути так, дружок, — прервала его Мария, — не будь таким жестоким.
— Кстати, я тоже люблю это блюдо, — сказал Паулу.
Покраснев от смущения, смотря поверх очков, он говорил серьезно, стремясь отвести всякое предположение, что он иронизирует. Желание утешить Марию было, однако, столь явным, что данная им высокая оценка соленых сардин никого не убедила.
— Давай рассказывай, — настаивал Рамуш, — перечисли все, что у тебя есть в доме.
— Одиннадцать маленьких соленых сардинок и четверть буханки хлеба. Ничего больше.
— Не думал, что мы так обедняли, — пробормотал смущенно Антониу. — Нет ли еще хотя бы доброго куска трески?
— Доброго куска?! — повторила Мария раздраженным тоном. — Ты же съел его вчера, и он тебе не показался слишком большим.
— Что еще у вас есть? — спросил Рамуш.
