Рабочих у ворот стало значительно меньше. Большая часть перешла во внутренние дворы. Несколько минут назад какой-то мастер, пришедший на завод, при виде толпы нашел разумным удрать. Другой мастер нагло кричит рабочим своего цеха, столпившимся у входа:
— Ну, ребята, чего ждете?
Еще одна группа оставляет ворота и входит на завод.
Рабочий в надвинутой кепке забрался на забор.
— Товарищи! — пронзительно закричал он. — Сегодня во всем районе никто не работает. Разве можем мы предавать наших товарищей?
Однако поздно. Сирена заглушает его голос.
— Пора! — крикнул какой-то потерявший надежду рабочий, торопясь на завод.
Завыли моторы. И «Сикол», крупнейший в округе завод, где была самая лучшая партийная ячейка, завод, от которого зависела забастовка на других предприятиях, начал работу.
Тулиу, толстяк и еще несколько человек, всего чуть больше дюжины, несколько минут еще стояли у ворот, надеясь дождаться Гашпара. В конце концов и они вошли в ворота.
Увидев их, управляющий улыбнулся, глянул на часы, но против обыкновения оставил опоздавших без выговора.
Только Жайми, толстяк в надвинутой кепке, да молодой подмастерье с детским лицом не приступили к работе. Когда все скрылись за воротами, они перекинулись парой слов и побежали прочь.
В воскресенье, на последнем собрании, Гашпар вместе с Перейрой и Тулиу отстаивал свою точку зрения, против которой раньше выступал вместе с Антониу. Было решено, что во всей округе предприятия будут ждать забастовки на «Сиколе», чтобы забастовать самим. В случае, если другие предприятия не забастуют, рабочие «Сикола» заставят их бросить работу. Жерониму и Висенти были против такой постановки вопроса, но, оказавшись в меньшинстве, вынуждены были подчиниться.
— Помните об этом, товарищи, — напомнил Гашпар. — Если «Сикол» не забастует, даже если в других местах и бросят работу, это будет полный провал.
Придя утром на свой завод, Перейра сообщил, что пока надо работать и ждать. Как только придет известие с «Сикола», тоже бросать работу. Главный электрик был свой человек. Если рабочие не прекратят работу, он обещал отключить станки.
Указания Перейры передали в партячейку и в комиссию единства.
На лицах рабочих особое выражение, радостное и сосредоточенное: было ясно, большинство с энтузиазмом ожидает начала забастовки.
Прошло несколько минут. Под, разными предлогами двое рабочих постоянно находились у открытого окна, выходившего на улицу. Они ждали товарища, который должен был сообщить о прекращении работы на «Сиколе».
Управляющий и мастера, которые тоже читали листовки и знали, о чем говорилось в последние дни, беспокойно посматривали на рабочих. По выражению глаз, по услышанным фразам они чувствовали — что-то готовится.
Наконец у окна появился запыхавшийся товарищ. От его слов все похолодели:
— «Сикол» работает!
— Ложь! — закричал Перейра, подбегая к окну.
— Я сказал правду, — настаивал гонец.
— Ты сам видел? — кошачьи глаза Перейры впились в парня.
На стройке работало десять человек.
Утром Мануэл Рату поговорил с двумя товарищами, затем они втроем поговорили с остальными, показали листовку, которую те еще не читали, и решили прекратить работу.
Лишь один каменщик, пожилой печальный человек, спросил, уверены ли они, что и на других предприятиях бросят работу.
— Нет, товарищ, как мы можем быть уверены? — ответил Рату. — Но если все будут думать как вы и надеяться только на соседа, ничего не получится.
За исключением каменщика, стоявшего в нерешительности, остальные направились к поселку.
На первом заводе, куда они пришли, творилось что-то странное. Снаружи улица была безлюдна, ничего, казалось, не произошло. Рабочие были на заводе. Однако станки были остановлены и изнутри доносился гул голосов.
Мануэл Рату со своими спутниками вошел в ворота. Вахтер попытался было помешать, но сделал это так нерешительно, что стало ясно — делает он это лишь ради того, чтобы хозяин завода не обвинил в потворстве забастовщикам.
Пройдя безлюдный двор, Мануэл Рату повел своих спутников туда, откуда доносились голоса. Перед конторой собрались рабочие.
— Тоже бастуете? — с улыбкой поинтересовался один из них.
Рабочие повернулись к ним, улыбаясь. Конечно, это было небольшое пополнение, но сам факт присутствия товарищей со стройки говорил, что заводские не одиноки.
— Туда пошла комиссия единства, — пояснил пожилой рабочий. — Они хотели принять только троих, но пришлось пустить тридцать!
На крыльце конторы появились люди. Висенти поднял руки, прося тишины. Человек с седыми волосами, стоявший с ним рядом, заговорил. Голос у него был тихий, однако в глубокой тишине, воцарившейся во дворе, он звучал четко, словно в зале.
— Товарищи! Мы предъявили наши требования. Несмотря на обещания, они отказываются повысить зарплату. Они могут только обещать.
Во дворе раздались крики. Висенти вновь поднял руки, прося тишины, и, когда стало тихо, сказал:
— Решено, товарищи, не так ли?
В этот момент толстяк в надвинутой кепке и подмастерье протиснулись сквозь толпу рабочих и двинулись к крыльцу. Толстяк подошел к Висенти и чуть слышно сказал:
