— Мы знаем твою ситуацию. Мы знаем, что твоя жена не захотела уйти с тобой а подполье, а с подругой, с которой ты сейчас живешь на квартире, у тебя лишь деловые отношения. Но это не повод для любовных похождений, которые рано или поздно плохо кончаются.
— Мне нравятся женщины, — прервал Рамуш. — Я не виноват, если другим не нравятся.
Товарищ, казалось, не обратил внимания на вызывающий тон Рамуша.
— Никто тебя не критикует и не критиковал за женщин в твоей беспокойной походной жизни. Мы критикуем поступки, не свойственные коммунисту, которые подрывают авторитет члена партии и нарушают безопасность. Пойми, товарищ. Когда ты руководишь ключевым сектором, когда осталось два дня до такой важной забастовки, ты играешь своей свободой ради любовного приключения. Подобные случаи не первый раз происходят с тобой. На этот раз мы критикой не ограничимся, ты это хорошо знаешь.
Рамуш молчал. С искаженным лицом он смотрел себе под ноги. Наконец он вздохнул и сказал своим веселым непринужденным тоном:
— Вижу, что снова дал маху. Обещаю, подобное не повторится. — И, помолчав, добавил: — Я не первый раз обещание даю. Однако теперь все будет по-другому.
Они прошли несколько шагов.
— Что? — резко вскинул голову Рамуш.
— Я ничего не сказал, — ответил товарищ.
Действительно, он ничего не сказал. Но погруженному в мрачные мысли Рамушу послышалось то самое слово, которое он слышал от этого же товарища в прошлый раз, когда разбирался аналогичный случай:
— Посмотрим.
Ветер ли бросил в сарай искру из костра, горевшего во дворе? Или кто-то из детей принес горящую щепку? Делия заявила позднее, что Рита занесла в сарай головешку, однако Рита это отрицала.
Как бы то ни было, огонь разгорелся с неожиданной быстротой. Пламя все злее и злее охватывало крышу. Дети с криком убежали. Рита осталась в сарае.
— Она осталась! Она осталась там! — кричала старшая сестра.
Привлеченный криками, Паулу вышел во двор. У сарая, задыхаясь от дыма, молила о помощи Мадалена.
Не зная почему, Паулу снял очки, отдал какому-то мальчишке и, слегка прихрамывая, пошел к сараю. Он ощутил на лице горячее дыхание пламени, отодвинул ногами горящую доску и шагнул в сарай. Где-то здесь, как говорили, осталась Рита.
В кромешном дыму он услышал детский плач и смутно разглядел девочку, которая тянула к нему руки. Затем почувствовал, как детские ручонки неожиданно сильно обхватили его. Одна мысль владела им: прикрыть ребенка, спасти это беззащитное, доверчивое существо.
Во дворе стояло порядочно народа. Среди всеобщего крика они носились с ведрами, стараясь водой загасить пожар. Когда же увидели, как из сарая выходит дымящийся человек, прикрывая собой что-то, то тут же вылили на него несколько ведер воды. Все увидели Паулу с красным закопченным лицом и выжженными бровями. С ним была Рита, слегка опаленная, с небольшим ожогом на ноге.
Закрыв рот рукой, девочка вытаращила испуганные и виноватые глаза, будто ее хотели наказать. Любопытно, что и Паулу, нацепив очки, имел то же выражение лица. Казалось, он просил прощения за совершенное…
Паулу и Риту отвели в аптеку, где обоих обмазали с ног до головы какой-то желтой мазью. У Паулу были обожжены нога, руки, половина лица.
Его беспокоили не столько ожоги, сколько сгоревшие ботинки, ибо второй пары он не имел. Хотя у Эваришту несколько пар обуви, тот вряд ли догадается предложить одну из них.
С перевязанной рукой и повязкой на лице Паулу в тот же день должен был уйти, поскольку подготовка к забастовке не терпела отлагательств. Но среди забот он часто вспоминал маленькие нежные ручки, просящие о помощи, крепко обхватившие его.
— Как Рита? — первое, что спросил он, вернувшись домой.
Вот и Рита! На кровати, с забинтованной ногой, она смеется, наблюдая за тем, как старшая сестра то придвигает, то отодвигает спичечный коробок.
— Не трогай! Не трогай!
Неожиданно Рита завоевала такое внимание, что Элза и Дзека завидуют и жалеют, что не они попали в горящий сарай.
Никто лучше детей не умеет пользоваться благоприятными обстоятельствами. Раньше Рите не удавалось и сотой части того, чего она добилась. Потихоньку, все еще сомневаясь в успехе, она стала ласкаться к Паулу. Затем взяла двумя пальцами его за нос. Наконец решилась. Взялась за очки и замерла, как бы спрашивая: «Можно?» Полный счастья, Паулу ничего не сказал, но его молчание означало: «Можно!»
17 мая, в воскресенье, сразу же после ухода Перейры, в дверь постучали.
Консейсон секунду колебалась, глядя на высокого мужчину, стоявшего на пороге. Несомненно, где-то она уже видела его. Но не могла вспомнить где. Затем вдруг распахнула дверь.
— Это ты! Заходи. Я тебя не узнала.
Это был Друг, первый товарищ, с которым она познакомилась, тот, кто жил у них целых пять дней. С тех пор прошло два года.
Как он изменился! Оброс бородой, весь в морщинах, щеки ввалились, и весь он — одежда, руки, лицо — покрыт толстым слоем пыли, точно вывалялся в цементе.
— Ты пришел по поводу забастовки?
— Какая забастовка?
