— Нет. Третьего июня день рождения моего шурина. Я хочу использовать свое пребывание в столице, чтобы купить ему подарок. Все получается даже очень кстати.
19 мая на работу вышли все, кто остался на свободе. На многих заводах производство было сокращено из-за отсутствия арестованных рабочих, но 20 мая во всем районе работа вошла в нормальное русло.
Только «Сикол» не работал. Не потому, что рабочие не вышли на работу. Правительство решило закрыть завод, наказав директора, распорядившегося остановить станки. Таким образом, директор «сотрудничал с возмутителями порядка и подавал дурной пример». Эта мера не могла долго применяться. Завод закрыт, каждое утро собираются у ворот рабочие, жаждущие приступить к своему труду, дежурит полиция — все это новый повод для беспорядков. На заводах Висенти и Перейры рабочие вновь прекратили работу — в знак протеста против закрытия «Сикола». И власти сочли лучшим ликвидировать конфликт и дали приказ открыть «Сикол».
Еще одна победа!
Какой-то парень, обрадовавшись, запустил в заводском дворе под носом у полиции три ракеты — так он обрадовался. Его тут же уволили. Однако через пару дней он, как и Жайми, был восстановлен на работе — товарищи пригрозили дирекции новой забастовкой.
В мае месяце на селе, да и на заводах, плюс к тому в учреждениях, произошло заметное повышение заработной платы.
В магазинах появились товары, которых давно не было.
Означало ли это, что власти смирились с поражением? Разумеется, нет. Фашисты и хозяева понимали: 18 моя является серьезным предупреждением; они считали крайней необходимостью раскрыть в районе партийную организацию.
Но компартия умело защищалась, как штаб, слившийся со своими солдатами. Массовые аресты не затронули руководителей. Правда, их ждало расследование.
Тайная полиция буквально наводнила район. Проводились ночные облавы в поисках распространителей листовок, собиралась информация на заводах, велась слежка, проверялись дороги и транспорт.
Мануэл привел Паулу в хижину рыбаков. В маленькой хижине жила немалая семья (старуха, пожилая супружеская пара, три взрослых сына и маленький ребенок), теснота была крайняя, Но, несмотря на это, все тепло приняли раненого.
Вместе с ним приплыл и один из взрослых сыновей, Ренату, тот самый парень в синей рубашке, который помогал прорывать полицейский кордон.
На пустынном островке, отделенном от остального мира рекой, стояло полдюжины хижин, которые опирались друг на друга, словно поддерживая соседей в их нищете. Здесь невозможно было хранить тайну.
На следующее утро все население островка пришло посмотреть на Паулу и узнать подробности событий Рыбаки выходили от него в ярости, приписывая полиции не только рану на голове, но и забинтованную руку и ожоги на лице.
Окружив Ренату, они заставляли его в сотый раз описывать демонстрацию, стычку с полицейскими, перевозку Паулу. И по одобрительным жестам стариков, возгласам женщин, по улыбкам девушек было видно: маленький поселок одобряет действия Ренату и смотрит на Паулу как на героя.
После очередного похода в город Ренату сообщил, что народ согнан на арену для боя быков, а часть забастовщиков увезли в Лиссабон.
Паулу попытался встать с постели, ибо и в забытьи помнил об ответственности своего поручения и о той опасности, которой подвергаются хозяева хижины.
Но голова закружилась, и ему пришлось лечь. Мануэл Рату не отходил от раненого. Он менял компрессы, подавал суп и кофе, которые приносили хозяева или соседи. Потом он спрашивал о самочувствии и снова молча застывал у постели.
После трагедии в Вали да Эгуа Паулу не мог спокойно думать о встрече с Мануэлом. Ведь именно он, Паулу, был зачинщиком борьбы мелких арендаторов, он воодушевлял Мануэла Рату, его жену и дочь, и поэтому, какие аргументы ни выдвигай, он не мог избавиться от болезненного чувства вины за смерть Изабел.
Представляя встречу с Рату, он представлял в первую очередь его печальный осуждающий взгляд.
Случилось обратное. Мануэл Рату не только спас его от верного ареста, но и проявил братскую заботу. В долгие часы, которые он провел у постели раненого, Рату ни на секунду не забывал о Вали да Эгуа. Он помнил свой домик, распространение листовок вместе с женой и дочерью и тот кошмарный день, который у него украл навсегда Изабел. Но ни на секунду ему не приходило в голову в чем-то упрекать товарища. Паулу и Важ оставались для Мануэла особыми людьми, дорогими его сердцу, потому что они знали ее, они уважали ее. Почему-то Мануэлу Рату казалось, что именно Паулу написал стихи о дочери.
Вечером 19 мая Паулу смог подняться и сделать несколько шагов. Пелена, которая давила на глаза, почти исчезла. Он чувствовал себя лучше и хотел уйти. Мануэл Рату отговорил его — в такой час он не успеет на автобус, а пройти много километров пешком не в состоянии.
