— Так ведь я очень берег себя смолоду. Кто я был? Честный, бедный парень. Вот и вел честную, нищенскую жизнь. — Он фыркнул. — Так и шло, пока не осознал, что дальше нельзя, дорогая. Прозрение наступило в пятнадцатилетнем возрасте.
Подошел официант, долил вина в бокалы.
— Нравится ли вам вино, мистер Худ? — осведомился он.
— Превосходное вино. Очень удачная бутылка.
Официант, кивнув, с торжественным видом удалился.
— Что ты будешь делать, дорогой, — заговорила она, наклонившись к столу и глядя на мужа в упор (он лишь снова убедился, какие у нее редкие ресницы и невыразительный, сухой взгляд), — если я вдруг заявлю тебе: «Больше не получишь от меня ничего, иди и сам зарабатывай!»? Ну, что ты тогда поглощать станешь?
— Буду ходить в те же рестораны, дорогая, — спокойно ответил он.
— Работать, конечно, не будешь, дорогой, зачем себя утруждать.
Он широко улыбался жене.
— Конечно нет. Вокруг полно людей, готовых заплатить за мой обед, — у меня много друзей.
— Но ты ведь уже не так хорош. — Сжимая пальцами салфетку, она вытирала рот. — Вовсе не так уж хорош.
— Да, ты права, дорогая. — Он выпил полбокала.
— Жил за счет женщин всю свою жизнь, дорогой. Целых семнадцать лет тебя поддерживала твоя тетка Маргарэт. Ты носил костюмы от «Брукс бразерс», ел в дорогих ресторанах и никогда палец о палец не ударил, чтобы самому помочь себе. Абсолютно ничего не делал! Разве что по вторникам вечерами наносил ей визиты да помнил, когда у нее день рождения, чтобы вовремя поздравить.
— В апреле. Девятого апреля день рождения моей дорогой тетушки Маргарэт.
— И еще твоя кузина… Она и ее знаменитый муженек.
Он с удовольствием ел — всегда любил хорошую пищу, и все, что умел, так это вкусно поесть.
— До чего вольготно тебе было в твоей семье при жизни твоей кузины, — продолжала женщина. — Да и делал ты кое-что, а не только ее день рождения помнил, дорогой.
— Не стоит дурно отзываться о мертвых, — посоветовал он с улыбкой на губах. — Когда ты умрешь, тебе вряд ли будет приятно сознавать, что твои знакомые сидят в ресторане, где полно посетителей, и перемывают тебе косточки.
— Когда я умру, — возразила она, — мои знакомые, сидя в ресторане, скажут: «Боже, какой же дурой она была!» — и будут отчасти правы, но не совсем — ведь они всей истории до конца не знают.
Он игриво похлопал ее по руке.
— К месту ли вульгарность, дорогая, в таком дорогом ресторане?
— Повезло тебе, должна сказать, что в этом мире полно женщин с приличными доходами.
— Хм… ты уверена?
— Едва ты поступаешь на работу, как тут же находишь предлог, чтобы поскорее от нее отделаться. Ты из тех, кому всегда удается ловко избежать ответственности. Тебе уже сорок три, и ты сожрал гораздо больше любого мужчины в Нью-Йорке, дорогой. А сколько работал? Кот наплакал — меньше любого здорового мужчины во всей стране.
— Просто я вел удачливую жизнь. — И он с улыбкой поднял бутылку, чтобы налить себе еще бокал вина.
Подошел официант, убрал грязную посуду; затем принес десерт, разлил по чашечкам кофе и удалился.
— Ты сутенер, дорогой мой, — бросила ему жена жестокое обвинение прямо в лицо, не спуская с него осуждающих глаз.
Он спокойно помешивал ложечкой кофе.
— Ты сутенер, которому нравится изысканная пища, тонкие французские вина, и ты всем этим наслаждаешься вот уже двадцать пять лет. — Тоже размешивая кофе, она говорила тихо, не повышая голоса, чтобы не выделяться среди посетителей, не заглушать обычного благовоспитанного гула за столиками. — Шесть лет назад ты влюбился в Эдит Бликер, и это была твоя первая и последняя любовь в жизни; но ты позволил ей уйти от тебя, потому что тебе пришлось бы работать, чтобы содержать семью, а со мной ты ни о какой работе и не думаешь. Для чего, скажите на милость?
— Да, это моя привилегия, — и он снова расплылся в улыбке.
— Я утратила последние жалкие крохи уважения к тебе! — голос ее прозвучал резко. — Шесть лет живу с тобой, дорогой, и все эти шесть лет ты вызываешь у меня лишь отвращение.
— Ты мне уже об этом говорила, — ответил муж. — Обычная беседа за обедом в семье Худов.
— Где ты был сегодня днем? — Впервые она осмелилась повысить голос. — С кем ты был? Говори, но только правду!
Он опять улыбнулся, — запас улыбок, судя по всему, у него был неисчерпаемым.
— Как «где»? В музее «Метрополитен», в компании шести матросов.
Выпив кофе, она достала из сумочки пуховку, зеркальце, напудрила себе нос и вернулась к прежнему, ровному тону беседы за обеденным столом.
