— Ах, если бы ты хоть время от времени испытывал угрызения совести, стыд за свои поступки. Нет, ничуть не бывало! Ты нагло брал деньги у своей тетки Маргарэт, у своей кузины, и бог ведает, у кого еще, у скольких несчастных женщин, и вот теперь доишь меня — и при этом никогда, ни на минуту не испытываешь раскаяния. Другой на твоем месте в ответ на все те оскорбления, которыми я постоянно осыпаю тебя, возмутился бы, вскочил, надавал мне оплеух… Но только не ты, дорогой, такое не в твоем духе. Ты просто сидишь напротив, поглощаешь вкусные дорогие обеды, не оставляя после себя ни крошки, ни кусочка. У тебя, мой дорогой, абсолютно никакой гордости, ни капли. Ты мужчина только в одном.
Муж широко улыбнулся, наклонился над столом, дотянулся до ее руки, спокойно, нежно поцеловал ее. Выудил из сжатой ладошки двадцатидолларовую купюру, выпустил ее руку и положил деньги поверх счета, лежавшего на серебряном подносике официанта, не глядя на выведенные там цифры.
— Но одного я не намерена больше выносить — твоей измены. Теперь я окончательно решилась. Я прогоню тебя на улицу, на холод.
— Не знаю, о чем ты толкуешь. — Мужа ее строгие слова, по-видимому, забавляли еще больше, и он этого не скрывал.
— Я просто не могу больше этого выносить! — в отчаянии произнесла она, зная наперед, что все будет по-старому: все она будет прекрасно выносить и не сможет ничего с собой поделать. Знала, что и ему это отлично известно. — Так вот, это мое последнее предупреждение.
— Само собой, — подхватил он, забрал три доллара из сдачи с двадцатидолларовой бумажки, сунул себе в карман. Официант вежливо ему поклонился.
Они встали и пошли к выходу.
— И что ты собираешься сейчас делать? — спросил муж.
— Идти домой.
— Так рано?
— Да, так рано, — мрачно подтвердила она, крепко сжимая его руку.
Он церемонно поклонился, открывая перед ней двери ресторана.
— В своем завещании, — сурово пообещала она, — я не оставлю тебе ни цента! У тебя не будет ни пенни в кармане! Когда я умру, ты мне будешь больше не нужен. А теперь пошли домой, да побыстрее!
И, взяв друг друга под руку, супруги быстро зашагали к дому.
Телефон звонил и звонил в комнате, обитой шелком, где царил сон и через шторы кое-где пробивались лучи утреннего солнца, оставляя яркие зайчики. Элен, вздохнув, перевернулась на другой бок, нехотя, с закрытыми глазами потянулась к телефону и сняла трубку; не преодолев до конца дремы, приложила к уху.
Там, на другом конце провода, раздались горькие, глубокие рыдания.
— Привет, мам. — Она не разнимала век.
— Элен, — послышался голос мадам Решевски, — как поживаешь?
— Все хорошо, мам. — Элен с удовольствием потянулась под одеялом. — А сколько времени?
— Девять.
Элен, скривившись, еще крепче зажмурилась.
— Мама, дорогая, — мягко произнесла она, — почему ты звонишь так рано?
— В твоем возрасте, — рыдала мадам Решевски, — я вставала в шесть утра и работала как проклятая, не покладая рук. Женщина, которой всего тридцать восемь, не должна тратить всю жизнь на сон.
— Почему ты постоянно говоришь, что мне тридцать восемь? — обиделась Элен. — Мне, чтоб тебе было известно, тридцать шесть. Неужели так трудно запомнить? Тридцать шесть.
— Элен, дорогая моя, — холодно, со слезами в голосе откликнулась мадам Решевски, — я это запомню.
Наконец открыв глаза, Элен медленно перевела взгляд на потолок, расчерченный солнечными линиями.
— Почему ты плачешь, мам?
В трубке помолчали, потом рыдания возобновились — искренние, отчаянные, правда, теперь уже тоном выше.
— Что с тобой, мама, скажи наконец?
— Мне просто необходимо побывать на могиле папочки! Так что приезжай немедленно — отвезешь меня на кладбище.
— Мамочка, — вздохнула Элен, — мне сегодня предстоит побывать в трех местах…
— Надо же! И это говорит моя собственная дочь! — прошептала мадам Решевски. — Моя дочь отказывается проводить родную мать к могиле отца! Уму непостижимо!
— Хорошо, я готова, но только завтра, — стала уговаривать ее Элен. — Разве нельзя сделать это завтра?
— Нет, только сегодня! — долетел до нее из Манхэттена высокий, с трагическими нотками голос, такой же, как когда-то в старину, когда она выходила большими шагами на сцену. — Сегодня, проснувшись, я услыхала чей-то голос: «Ступай к могиле Абрахама, ступай немедленно! Отправляйся к могиле своего мужа!»
— Мамочка, — тихо возразила Элен. — Папа умер пятнадцать лет назад. Какая разница, когда к нему прийти — днем раньше, днем позже?
— Ладно, успокойся! — Мадам Решевски великолепно выразила в голосе обиду. — Извини, что побеспокоила по такому пустячному поводу. Можешь идти куда хочешь — на свидания, в салон красоты, на вечеринку с коктейлем… Обойдусь. Сама съезжу на его могилу, на метро.
Элен снова закрыла глаза.
— Ладно, приеду за тобой через час.
— Вот это другое дело! — решительно молвила мадам Решевски. — И очень прошу тебя, не надевай эту отвратительную красную шляпку.
— Ладно, не надену. — Положив трубку, Элен снова легла…
