Понятное дело, подобного поступка было бы глупо ожидать от сельского кюре. Решимость принца потрясла меня, словно мелодраматическая пьеса, приковывающая к себе внимание зрительской аудитории.
Постепенно я стала понимать Ирен. Она так долго боролась за свое существование и так долго была одна, что теперь имела полное право наслаждаться успехом и частично пожертвовать собственной свободой, доверив себя заботе другого человека. Однако во всем мне чувствовалась опасность и угроза: в хвори короля, которого никто из нас так ни разу и не видел, в косых недовольных взглядах герцогини Гортензии, в угрюмом мрачном виде Бертрана… Даже Дворжак едва заметно хмурился, когда видел Ирен в компании принца.
– Я знаю англичан, – сказал мне как-то раз композитор, когда я пришла в театр на репетицию. – Много раз был в Англии. Пять, – с гордостью уточнил он. – Им нравятся мои оперы: «Хитрый крестьянин», «Король и угольщик»… Ваша подруга – она американка. Она не как англичане, чехи или немцы… Я беспокоюсь за нее. Она слишком… как сказать… самоубежденная. Эти американцы не знают о компромиссах, которые мы, европейцы, заключаем здесь уже много веков… как мы жертвуем языком, землей… Наши чувства, старые чувства… легко будоражить. Политика. Гордыня. То, что ваша подруга сейчас здесь… это не хорошо.
– Но вы же сами ее пригласили!
– Да, да… Из-за ее голоса. Ее артистизма. А не для… – мистер Дворжак глянул на принца, чей легкоузнаваемый силуэт маячил в дверях, – не для опасности.
Мистер Дворжак, пусть и коряво, высказал именно то, что тревожило и меня. Осенью я все еще была в Лондоне, поэтому не попала на «Короля и угольщика», оперу на сюжет крестьянской сказки, в которой пела Ирен. Однако весной мне никто не мог помешать сходить на «Святую Людмилу». Прошлой осенью, когда эту ораторию исполняли в Лидсе, партию, доставшуюся теперь моей подруге, пела контральто Джанет Пейти.
В день премьеры я сидела в отделанной бархатом королевской ложе, держа наготове подарок Ирен – отделанный перламутром театральный бинокль. Из всего семейства Ормштейнов в ложе присутствовал только кронпринц: из-за болезни короля остальные родственники старались выходить в свет пореже. Вилли сидел рядом со мной в прекрасном фраке, украшенном алой лентой, тянувшейся от плеча до пояса и увешанной поблескивающими медалями. Мы с ним практически не разговаривали. Я наслаждалась музыкой, а он буквально пожирал взглядом Ирен, пристально вслушиваясь в звучание ее голоса.
Моя подруга была столь же великолепна, как и печальная, струившаяся словно река, музыка Дворжака. Мелодия так сильно брала за душу, что я почувствовала: еще вот-вот, и другая река, река слез хлынет у меня из глаз. Я посмотрела на четко очерченный профиль принца. Его белки во мраке поблескивали, будто мокрые жемчужины. Я сглотнула, борясь с бушевавшей во мне бурей чувств, и отвела взгляд. Вид его слез был для меня куда важнее всех его комплиментов, отпущенных в мой адрес. Слезы словно уравняли принца со мной, помогли мне разглядеть в нем такого же человека, как и я. Именно тогда я поклялась во чтобы то ни стало помочь Ирен, даже если ее брак с принцем приведет к трагедии.
– Ну и как я тебе? – затаив дыхание, спросила Ирен.
Выпив в честь премьеры шампанского, мы вернулись в замок и с помощью слуг переоделись из парадных нарядов в домашнее платье.
– Ты была великолепна, – искренне ответила я. – Вскоре все позабудут о «Божественной Саре»[36] и будут говорить только о «Величавой Ирен». Я не шучу! Я никогда прежде не слышала, чтобы ты пела так хорошо… Должно быть, дело еще…
– В чем? – Ирен озорно наклонила голову.
– В музыке мистера Дворжака.
– Он настоящий гений. А как скромен! Бедные чехи столько натерпелись от немцев, что я вполне понимаю азарт, с которым они обращаются к своим национальным корням и традициям. Именно это ты и слышишь в музыке Дворжака. Она воплощает в себе восторг обретения былых обычаев, радость от единения с другими патриотами, такими же, как он сам.
– Скажи мне, Ирен, как у тебя получается, с одной стороны, участвовать в возрождении чешского самосознания, а с другой – жить в замке их угнетателей?
– Ах это… Это политика, наследие былых веков. – Ирен отмахнулась от меня, тряхнув локонами, над которыми целый час трудился куафер, вооруженный горячими щипцами для завивки. – Последний раз волнения здесь вспыхнули в тысяча восемьсот сорок восьмом году, тогда же, когда и во Франции, что в результате, как ты помнишь, привело к исчезновению Бриллиантового пояса. В Австрийской империи аристократии хватило ума вернуть народу некое подобие самоуправления. Тем самым она избежала дальнейших потрясений.
