98) Не возможно содружится с Богом нам, бунтующим против Него страстьми и охотно платящим дань греха злому тиранну и губителю душ, диаволу, если прежде не возстанем решительною войною против этого лукаваго. Ибо дотоле мы состоим врагами и противоборцами Богу, не смотря на то, что прилагаем к себе имя верных, пока самоохотно рабствуем страстям безчестия. И никакой нам не будет пользы от мира мирскаго, когда душа наша худа по своему настроению, возстает против своего Творца и не хочет быть под Его царскою властию; между тем, как продает себя безчисленным злым господам, ввергающим ее в грехи, и льстиво научающим вместо спасительнаго пути избирать паче путь, ведущий в пагубу [3, 41].
99) Бог на то создал нас, чтоб мы соделывались общниками божескаго естества (2 Пет. 1, 4), и причастниками Его присносущности, и подобными Ему являлись (1 Иоан. 3, 2) по благодатному обожению, ради коего все сущее устроено и пребывает, и не сущее еще приводится в бытие и пораждается [3, 42].
100) Если хотим именоваться и быть Божиими, то восприимем подвиг — не предавать страстям Слова, подобно Иуде, или не отрекаться от Него, подобно Петру. Отречение же от Слова есть отказывание делать добро из–за какого–либо страха, а предательство есть преднамеренное согрешение делом и самоохотный порыв к согрешению [3, 43].
101) Самолюбие и плотское мудрование людей, отторгши их друг от друга, и криво истолковав закон, разсекло единое естество (едино–естественных) на многия части, и введши в силу ныне всех обдержащее жестокосердие, таким настроением вооружило природу саму против себя (т. е. людей друг против друга). Почему всяк кто здравым смысдом и благородным мудрованием успеет уничтожить такое настроение природы, самому себе прежде других, оказывает милость, настроив сердце свое, как следует по природе, и к Богу по такому настроению естественно приближась и показав на себе, что значит быть по образу, и как благолепно Бог в начале создав нашу природу подобною Себе и преясно отображающею в себе Его собственную благость, устроил ее во всем себе самой равною, не буйною, мирною, не возмутительною, с Богом и с самой собою тесно любовию связанною, — такою, по коей мы Бога обемлем вожделенно (т. е.
102) Человеколюбивый Бог для того соделался человеком, чтобы человеческое естество (т. е. всех людей), собрать к Себе, и остановить его от падкости на зло; по коей оно само на себя разделяется, и само против себя возстает, никакой не имея остановки, по причине непостоянной подвижности (изменчивости) расположения в отношении к другим [3, 47].
103) Отречемся, сколько силы есть от удовольствий настоящей жизни и от страха прискорбностей ея, и всеконечно избавимся от всякаго страстнаго помысла и от всякой злокозненности демонской. Ибо ради удовольствия любим мы страсти, и по причине прискорбностей бегаем добродетели [3, 52].
104) Прелесть и сласть греха обыкновенно исчезает вместе с приведением в исполнение способов, коими он совершается; почему человек, находя по указанию самаго опыта, что за всякою сластию греховною преемственно всегда следует скорбное неудоволствие, к сласти возимел все стремление, а к неудовольствию и прискорбности — все отвращение, — первую изыскивая всею силою, а вторыя предотвратить всячески стараясь, полагая, — что впрочем совсем невозможно, — сим способом отделить их друг от друга, и только одним удовольствием услаждать свое злое самолюбие, не терпя совершенно никакой прискорбности, забыв, как обычно в ослеплении страстию, что сласть греховная никогда не бывает без горечи неудовольствия. Ибо с сластию греховною срастворена естественно горечь скорби, хотя вкушающие и забывают об этом по причине возобладания над ними страстной сласти: так как обладающее всегда так занимает внимание, что совсем закрывает от чувства, что предлежит потом. Таким–то образом за сластьми по самолюбию гоняясь, всякой горечи же, по той же причине стараясь всячески избегать, мы безчисленныя в себе поражаем тлетворныя страсти [3, 53].
105) Не испытывает никто такого чувства сласти и горечи, когда освободивпшсь от всякой плотской склонности соединяется или наче прилепляется умом к Богу, во истину достолюбезному, дражайшему и превознесенному благу [3, 54].
106) Как Богу никто не может чисто служить иначе, как совершенно очистив душу: так и твари не может он служить не лелея тела самоугодливо. Совершая это тлетворное телесное служение, и потому самому сластолюбив сущи, человек непрестанно имел в силе и действии сласть и горечь, вкушая всегда от древа преслушания, в коем в одно и тоже время растворено познание добра и зла, чувством испытываемое на самом деле [3, 55].
