— Ну и что же они могли напутать? — сказал Кроули. — То есть берем двух младенцев. Не так уж трудно их… — Он вдруг замолчал. Из туманных глубин его памяти выплыл образ монашки, которая тогда, в больнице, произвела на него впечатление на редкость безмозглой особы даже для сатанистки. И там был еще кто-то. Кроули смутно вспомнил мужчину с трубкой и в куртке покроя, вышедшего из моды в 1938 году. По всему его виду было понятно, что он готовится стать отцом.
Значит, должен был быть и третий ребенок.
Кроули сказал об этом Азирафелю.
— Почти не за что уцепиться, — заметил ангел.
— Мы знаем, что ребенок должен быть жив, — сказал Кроули, — так что…
— Откуда мы это знаем?
— Ты думаешь, если бы он вернулся Туда, Вниз, я бы все еще сидел здесь?
— И верно.
— Значит, нам всего-то нужно его найти, — заявил Кроули. — Для начала просмотрим больничные записи.
Мотор «Бентли», кашлянув, завелся, и машина рванулась вперед, втиснув Азирафеля в сиденье.
— А потом? — спросил Азирафель.
— А потом мы найдем ребенка.
— А
— Не знаю.
— Следи за дорогой!
— Думаю —
— Я как раз собирался спросить тебя о том же —
— Вышел на дорогу — знаешь, чем рискуешь! — заявил Кроули, и «Бентли» протиснулся между припаркованной на обочине машиной и притормозившим такси так, что между ними не влезла бы и самая тонкая из кредитных карточек.
— Следи за дорогой! За дорогой следи! А где эта больница?
— Где-то к югу от Оксфорда!
Азирафель уцепился за ручку на двери.
— Сто пятьдесят километров! Так нельзя ездить в центре Лондона!
Кроули, прищурившись, глянул на спидометр.
— Почему? — спросил он.
— Мы разобьемся! Насмерть! — Азирафель подумал и неуверенно поправился: — Развоплотимся. Что вызовет определенные неудобства, — добавил он и немного расслабился. — Ну и потом, ты можешь кого-нибудь задавить.
Кроули пожал плечами. Ангелу так и не удалось полностью вжиться в двадцатое столетие, и он не понимал, что по Оксфорд-стрит вполне можно передвигаться со скоростью сто пятьдесят километров в час. Просто надо устроить так, чтобы никто не лез под колеса. А тогда — поскольку все знали, что по Оксфорд-стрит невозможно ехать с такой скоростью — никто этого и не замечал.
Уж лучше машины, чем лошади. Изобретение двигателя внутреннего сгорания было для Кроули Божьим да… благослове… подарком судьбы, вот. В старые времена, отправляясь по делам, он ездил только на огромных конях черной масти, глаза которых сверкали, освещая путь, а из-под копыт летели искры. Этого требовал этикет. А Кроули обычно с них падал, поскольку никогда не умел обращаться с животными.
Где-то возле Чизуика Азирафель принялся рыться в россыпях кассет в бардачке.
— Что такое «Velvet Underground»? — спросил он.
— Тебе не понравится, — ответил Кроули.
— А, — великодушно кивнул ангел. — Бибоп.
— Слушай, Азирафель, а ты знаешь, что, если бы вдруг у миллиона людей спросили, каким словом они назовут современную музыку, ни один из них не употребил бы термин «бибоп»? — съязвил Кроули.
— А, вот это уже лучше. Чайковский, — сказал Азирафель, вытащил кассету и вставил ее в магнитолу.
— Вряд ли, — вздохнул Кроули. — Она провалялась в машине больше двух недель.
Тяжелый ритм бас-барабана поплыл через салон «Бентли», как раз когда они миновали Хитроу.
Азирафель нахмурился.
— Не узнаю, — признался он. — Что это за вещь?
— Это «День на скачках» Чайковского, — сказал Кроули и закрыл глаза. Они проезжали Слау.
Чтобы скоротать время, свернув на Чилтерн, они прослушали «Мы — чемпионы» зачинателя английского мадригала Уильяма Берда и «Шоу должно продолжаться» Бетховена. Однако ни то ни другое не могло сравниться с «Радио Га-Га» Вогана Уильямса.
Говорят, все лучшие мелодии принадлежат Дьяволу.
В общем, это правда. Зато все лучшие балетмейстеры — на небесах.
Равнина между Лондоном и Оксфордом уходила далеко на запад, и редкие огоньки, тут и там видневшиеся на ней, говорили о том, что вот сейчас честные селяне укладываются спать после долгого дня, полного забот, редакционных совещаний, консультаций по финансовым вопросам и разработки программного обеспечения.
На вершине холма зажглось несколько огоньков.
Теодолит — один из самых ужасных символов двадцатого века. Тренога со зрительной трубкой сверху, установленная в чистом поле, означает только одно: грядут работы по Расширению Трассы (единогласно) и Разметке Участков Под Жилищное Строительство на две тысячи домов в полном соответствии с Духом Деревенской Жизни. С духом подготовки руководящих кадров, точнее.
Однако даже самые трудолюбивые геодезисты не работают по ночам, а тут именно посреди ночи тренога прочно стояла на торфянистом пригорке. Далеко не все теодолиты, правда, украшены резьбой с кельтскими рунами и увенчиваются ореховым прутом, привязанным сверху. И не со всех свисают хрустальные маятники.
