Я плохо соображала, но, кажется, он был в неистовой ярости, иначе его ярко горящие глаза объяснить я не могла.
— Так, мы идём домой.
Его руки подхватили меня, но я сразу же стала брыкаться и биться, после чего меня вернули на землю.
— Успокойся, Настя.
— Не хочу домой! Ты же меня потом бросишь и пропадёшь опять неизвестно на сколько!
Я стала плакаться, потому что чувствовала внутри невероятную обиду, по щекам даже слёзы потекли.
— Думал, я не знала, что ты уедешь? Ты же меня даже не вспомнишь потом, да?
Глядя на Гронского, не понимала, что он чувствует. Его лицо и так было смазанным из-за пелены слёз, но я чувствовала, что руки его были напряжены, ведь мои ладони лежали на его плечах. И через ткань рубашки я чувствовала, как под кожей перекатываются мышцы.
— Тебя забудешь… — тихо-тихо сказал парень, но я услышала и сладко улыбнулась.
— Поцелуй меня, — навалившись на парня всем весом, мне казалось, что мы упадём.
Я без капли стеснения тянулась к нему за желанным, наблюдая, в каком лёгком шоке прибывает Гронский. Но и это длилось не долго, какое-то кошачье нахальство вновь заплескалась в его глазах, и он снисходительно пропел:
— Только если пойдёшь домой сразу и без выходок.
— Обещаю, — честно закивала я в предвкушении наслаждения.
Поднявшись на носочки, сильнее потянулась к мужским губам, всё так же глядя в его глаза. Но Гронский отстранился, наблюдая, что я буду делать дальше. Со мной попросту игрались как с маленьким котёнком, но сейчас мне это казалось издевательством.
— Знаешь, что действительно ужасно, — обиженно пролепетала я, понимая, что язык мой заплетается. — Я люблю тебя, засранца.
Упав головой на мужскую грудь, я расплакалась.
— Почему в тебя, старый извращенец? Как меня так угораздило? Это всё твоя доброта несусветная!
— О, ты умудряешься еще такие сложные слова в своём-то состоянии произносить?
Гронский смеялся, и его грудь из-за этого тряслась, и я не могла услышать стук его сердца. А мне хотелось этого сейчас, почему-то даже больше, чем поцелуя. Но громкая музыка стала моим злейшим врагом.
Вскоре я почувствовала, как мужская ладонь обхватила моё лицо и заставила смотреть прямо в любимые глаза.
— Самое ужасное не твои чувства ко мне, малышка, а мои к тебе. И я огромная скотина, раз пользуюсь твоим состоянием сейчас и говорю тебе всё это, потому что понимаю, что на утро ты ничего не вспомнишь.
— А вот и вспомню! — оцепенение после признания не наступило, как и счастье волной не накатило, меня почему-то больше обидела самоуверенность Люка.
— Нет, — произнёс он одними губами и помотал головой, глядя всё с той же снисходительной улыбкой на меня, как если бы смотрел на маленького ребенка.
Я не совсем поняла, как так произошло, что вторая рука Люка оказалась на моей спине и подтолкнула моё тело ближе к нему, как его губы слились с моими, заставляя чувствовать еще большую эйфорию. Всё слилось во что-то светлое, приятное и тёплое.
— Я люблю тебя, — его шёпот мне ну ухо стал последним воспоминанием, что должно было остаться в моей памяти.
Яна успела спрятать телефон до того, как Люк с девушкой на руках подошёл к барной стойке.
— Что с ней?! — вдруг забеспокоилась Вика, глядя на смеющеюся себе под нос одноклассницу.
— Собираюсь выяснить.
Тон Люка заставил девушек напрячься и встать со стульев.
— Идём, я отвезу вас на дачу.
Яна и Вика послушно последовали за парнем, что покинул клуб, а после подошёл к своей машине на парковке. Уложив Нюшу и усадив остальных, он сказал не выходить им до своего возвращения.
Прежде чем закрыть за девушками двери, его взгляд случайно зацепился за пиджак, что был на Вике, хорошо знакомый пиджак.
— Откуда он у тебя? — взяв бесцеремонно за руку Вику, Люк смотрел в испуганные черные глаза и понял, что перегнул.
Его злость не должна была распространяться дальше, чем на Нюшу и на бармена, что не справился с простым поручением.
— Незнакомец дал, ты можешь его вернуть ему?
Когда Люк кивнул, девушка без лишних слов сняла с себя дорогую вещь и отдала в мужские руки.
Вернувшись в клуб, первым делом Гронский направился к бармену.
— Я тебе что сказал? — схватив за шиворот парня лет двадцати, Гронский приблизил работника к себе слишком близко. — Никакого алкоголя этим троим.
— Так я и не добавлял ничего! — стал оправдываться работник, но понял, что хозяин заведения в ярости и сейчас лучше молча принять наказание.
В «Dangerous Kiss» Люка знали не как доброго парня, что пьёт чай с чизкейком и готовит домашнюю пиццу, а как хозяина заведения, которого лучше иногда не злить, ведь иначе он становится пострашнее собственного отца.
— Я с тобой позже разберусь, — более спокойно, но с нужным акцентом произнёс Люк, прежде чем подняться к себе в кабинет.
На втором этаже заведения, куда не пускали обычных посетителей, Люк отрыл первую дверь и попал в широкий кабинет, где одна стена была из стекла и позволяла видеть всё, что творится на танцполе клуба. Гронский часто любил смотреть на людей, как они бессмысленно прожигают здесь ночь, после чего вновь возвращаются к своим обязанностям.
