Добыча полностью

Конфианс обстрелял нас с борта, мы ответили тем же. Бой продолжался около часа, десятки наших были убиты. Паруса изрешечены выстрелами, такелаж перебит, мачты разрушены. Капитан Норткоут стоял у руля, пока снаряд не сбил с его головы шляпу.

– Сдавайся, – призвал капитан Маке, командир Конфианса, – в следующий раз я не промахнусь.

И капитан Норткоут сдался. Он вложил в Пепперкорн все, что имел. Нет слов, чтобы описать наше отчаяние.

Капитан Маке поднялся на борт вместе с лейтенантом и горсткой пьяных французов, которые разоружили наших офицеров. Маке в мундире с золотыми пуговицами и тростью с серебряным наконечником выглядел просто потрясающе.

– Я только прошу, – сказал капитан Норткоут врагу, который спускался по трапу в грузовой отсек, – не посягать на частную собственность.

Лейтенант Маке ответил по-английски:

– Это будет зависеть от хорошего поведения вашей команды и их готовности служить.

Маке указал на нас тростью с серебряным наконечником.

– Есть на борту говорящие по-французски?

Он сказал это по-французски. Я замешкался, что, должно быть, свидетельствовало о понимании, так как Маке сразу оказался у меня перед носом. Его шляпа была низко сдвинута на бок, но не скрывала его изуродованного уха, похожего на маленький гриб.

– Ах, как забавно! – сказал он по-французски. – Ты очень похож на мичмана, которого мы сняли с Бруншвика в сентябре прошлого года. Тебя, случайно, не Дикори зовут?

Он проверял меня. Я сделал непроницаемое, как кирпич, лицо.

– Бедный Дикори потерял слух, – сказал Маке и ударил меня тростью по голове.

Я упал. В ушах звенело. Часть меня, какая-то невыразимая часть, была очень далека от всего происходящего. Другая часть меня – та, что не хотела умирать, – кричала, что я не говорю по-французски, но вот он говорит, это он, возьмите его.

Я указывал на Аббаса. Он стоял со слегка склоненной головой и таким же невинным лицом, как перед началом порки. Если бы я мог, в тот момент я бы убил его.

Враги ушли со своей добычей: ящиками с перцем, чаем и рисом, ротангом, хлопком, бочками с вином. Они также забрали десять самых здоровых членов нашей команды: четырех мичманов, парусного мастера, корабельного повара, мастера-плотника и, конечно, Аббаса, le prisonnier indienne. Меня Маке пощадил, сказав:

– Только посмотрите на него – он не протянет и недели.

Сегодня в семь утра Конфианс покинул нас и отплыл на юг, увозя наших людей и наш груз.

Меня отправили в трюм вместе с постельным бельем. Раньше он был забит добром. Теперь здесь только я. Я бы хотел смотреть на воду. Все, что у меня есть, – это маленький деревянный кит. Я хочу создать творение, которое переживет меня, сказал он мне. Что это будет за творение. Я слышу шаги наверху. Скрип бортов корабля. Я подношу кита к ноздрям и вдыхаю запах липы, березы или дуба, дорогой Иисус, позволь ему отвести меня домой.

Ранним майским утром Жанна Дю Лез накидывает черную ткань на пюпитр. Она устанавливает его у дверей своего фахверкового дома на улице Рю Берто. На пюпитр она кладет гостевую книгу в тканевом переплете, чернильницу и перо, потом возвращается в дом, оставляя дверь незапертой. Она садится за обеденный стол. Остальные стулья убраны, на столе лежит тело Люсьена Дю Леза – или Пьера Дю Леза, как его здесь называли.

Она бдит рядом с ним с самого утра, наблюдая, как его глаза понемногу вваливаются. Вата закрывает ноздри, не давая им пениться. На каминной полке горят благовония, перебивая другие запахи.

Люди входят и выходят, выражают свое почтение, приносят буханки хлеба, горшочки рийета, ломтики холодного мяса и сыра. Она благодарит каждого посетителя за визит. Она знакома с большинством посетителей, но сейчас их лица кажутся новыми, чужими. Прикрепленными к телу, которое продолжит мыться, есть, чихать, спать. Она смотрит на безликие тела в черной бумазее, копошащиеся вокруг трупа, и задается вопросом, приходило ли им в голову, что их может не быть.

Сестра Люсьена, Изабель, берет ее за руку и говорит, что катафалк прибыл. Тело кладут в деревянный гроб, закрывают крышку, закручивают до упора болты. Изабель предупреждала ее, что это будет самый страшный момент, но Жанне он кажется не лучше и не хуже, чем любой другой. Они с Изабель едут в кабриолете за катафалком, запряженным лошадьми, остальные скорбящие идут впереди. Жанна представляет, что процессия, идущая мимо больших городских часов, сверху похожа на разлившуюся черную тушь.

Жанна всю поездку сидит в опущенной вуали – это единственный способ выдержать час в закрытом пространстве с Изабель. Тетя охает и ахает, качая головой, словно споря с душой Люсьена. Никакой службы, настаивал Люсьен, просто положите меня в землю. До его последнего вздоха Изабель непоколебимо верила, что он передумает.