– Может быть, это – секретная служба? – вслух предположил Влад, а уже мысленно справился у Светлы: «…Или полиция? Птичка, ты не знаешь?» – «Вот мы вместе с папой наблюдаем за вами, – моментально отозвалась фея. – Видели и тех фотографов, но их папочка проверял…» – «Здравствуй, Володя! – раздался в голове Рощина приятный баритон Гермеса. – Мне те парни тоже не понравились, но оказалось, что они – обычные журналисты. Немного покопался в их мозгах: себя они называют папарацци. Противное словечко. Не волнуйся, они уже забыли, зачем там сидели и кого караулили. Сегодня они напьются и побросают фотоаппараты в реку». – «Спасибо!» – с чувством подумал Влад и повернулся к Майклу:
– Что-что?
– Говорю: зачем секретной службе нас фотографировать?
– Да мало ли туристов! – Рощин широко повёл рукой по площади перед дворцом. – Смотри, здесь не лучшее место – отсеивать людей с камерами. Каждый первый! Ба! Я же придворный художник, хочешь – пройдём сквозь королевский парк и выйдем через другие ворота.
– Нельзя! Там рамка металлоискателя, а у меня пистолет подмышкой, – проворчал граф. – Когда имеешь дело с драгоценностями – будь готов ко всему.
– Ничего себе! – Влад обнял друга за плечо. – Средний изумруд давным-давно лежит в моём бумажнике. В отель заезжать не нужно. И раз уж паб в той стороне, давай заскочим в галерею? Там есть чёрный ход во двор, а потом через арку проберёмся на соседнюю улицу… Точно – любые шпики отцепятся!
– Умыл! – восхитился Дорсет. – Говорю ж – ты родился в Лондоне.
Владелец галереи «Львиное сердце», которому сообщили о прибытии «русского Леонардо» с графом Дорсетом, немедленно выбежал из своего кабинета в зал с умело приклеенной, но всё же, искренней улыбкой. Дела его ныне пошли настолько хорошо, что он смог вдвое поднять плату за аренду. Теперь художники стояли к нему в очередь, расписанную на месяцы вперёд. Привычно лавируя среди посетителей, баловень чужой фортуны отыскал наших друзей в одном из боковых выставочных помещений. Именно с этой комнатки Рощин начинал завоёвывать Британию. Теперь же Влад и Майкл понуро стояли напротив картины с четырёхрукой и четырёхногой обнажённой дамой лет тридцати или сорока, в общем, неопределённого возраста. Грубые длинные мазки монотонным акрилом показывали не красоту тела, пусть и такого странного, а лишь неимоверную спешку автора.
– Добрый день, господа! – воскликнул галерист. – Всегда очень рад вас видеть! Да-да, ваши полотна, сэр Влад, произвели мощное впечатление на весь мир живописи. Появились подражатели. С собственным взглядом и манерой письма.
Граф кивком поприветствовал владельца художественных площадей и со скепсисом переиначил произнесённую фразу:
– С собственной бездарностью и плачевными плодами. Этой каракатице явно не хватает ещё одной головы, пупка и пары больших воронок.
Рощин засмеялся и взял Майкла за локоть:
– Это не воронки, а бюст такой.
– Таких бюстов не бывает, – упрямо и зло покусывал губы Дорсет. – Знаешь, что самое противное? Эту мазню обязательно купят за приличную сумму. Ты посмотри, он и название твоё на свой лад переиначил! «Современная Цирцея».
– Да плюнь на неё! – Влад безмятежно махнул ладошкой. – Стой-стой, ты и впрямь собрался? Пойдём отсюда! От греха.
Во время этой беседы галерист обескуражено покачивался с пяток на носки и молчал. Рощин, уводя графа от жуткого мутанта, весело подмигнул радушному хозяину:
– Вы не обижайтесь. Тут уже на нас оглядываются – отоприте нам, пожалуйста, запасной выход.
– С удовольствием!
Во дворике ребята закурили. Несколько голубей моментально слетели с крыш к их ногам и загуркали.
– Есть просят, – пробормотал Влад. – Как и тот, с «Современной Цирцеей». Надеюсь, ты не всерьёз так разошёлся?
– Как тебе сказать… Сейчас твои слова успокоили. Может, действительно, получив гонорар, он нарисует что-то прекрасное, – растягивая слова, Майкл, юродствуя, мечтательно задрал голову к облакам, но через миг, уже глядя в глаза другу, заговорил нормальным голосом. – Сам-то веришь в это? Вот именно, что – нет. Этот деляга будет и дальше промышлять своей отвратной мазнёй. Это же выгодно. Я рассуждаю так: допустим, на картины есть сто тысяч…
– У кого?
– Абстрактно. В обществе есть. На ту же еду – двести тысяч, на одежду и жильё – по столько же. А на искусство – некий остаток, излишек от всего прочего. Эти самые абстрактные сто тысяч. И, если они могли бы уйти на покупку настоящих полотен, то вот такие имитаторы, играющие на моде, на чужих идеях, фактически воруют деньги у истинных творцов. Творцы-то как раз, как эти голуби – слушают наше «гуль-гуль» на голодный желудок, а все куски уже стащили вороны и галки.
– Лихо! Никогда об этом не задумывался, – Рощин бросил окурок и сразу затоптал его, чтобы голуби случайно не обожгли клювы. – Хотя у меня на родине было ощущение, что на искусство в обществе совсем нет денег. Всё уходит на еду и одежду.
