Паландора резко обернулась к нему и взглянула ему прямо в глаза, которые он тут же прикрыл и рассмеялся.
— Ну, хорошо, я был неправ. Примите мои извинения за неудачную шутку, — проговорил он сквозь смех, подумав про себя, однако, что, судя по такому озадаченному выражению её лица, шутка его, несомненно, удалась и стоила того.
Паландоре же, напротив, было не до смеха. Совсем не до смеха. Понимал ли он сам, что своим зубоскальством попал прямо в цель? И что, если, не понимая этого сейчас, он поймёт чуть позднее? Он не был чересчур умён, но и отсутствием интеллекта не страдал.
— И всё-таки я осмелюсь добавить, — сказал Рэдмунд, которого до сих пор не покидало веселье, — то, какая вы вечером, мне нравится гораздо больше. Я был бы весьма не против, если бы вы хоть иногда бывали такой же и днём. Но только со мной. Подумайте об этом.
Закончив, он прикоснулся к подолу её платья, отпустил руль и обнял её за плечи. Паландора затряслась крупной дрожью. «От холода», — подумал он и прижался к ней сильнее. Как бы не так, ведь она дрожала от гнева. Она и так уже с трудом сдерживалась, чтобы не столкнуть его за борт, а сейчас…
А сейчас, ослеплённая яростью, пылающая обидой, она поняла, что именно так и поступит. Хватит с неё издевательств. Хватит людей, которых она в свою жизнь не приглашала. Хватит делать её гердиной на своих условиях — она тоже личность, и личность, пожалуй, почище других. Ведь ей доступно такое, что остальным и не снилось.
Озёрная гладь подёрнулась рябью. Волна пошла за волной, и каждая выше и круче. Гребцы, не ожидавшие смены погоды, заработали вёслами, крикнули рулевому, чтоб правил, но Паландора взяла его руки в свои и сама, преодолевая дрожь, положила ему голову на грудь. Лодку закачало из стороны в сторону и, наконец, черпнув носом волну, она подпрыгнула и опустилась, дав крен на правую сторону. Тогда Паландора, по-прежнему не отпуская его, сделала вид, что потеряла равновесие, навалилась на правый борт всем телом и утянула Рэдмунда за собой. Они опрокинулись набок — и борт, отяжелев, перевесил; лодка перевернулась. Все, кто в ней находился, мгновенно оказались в ледяной воде. Одетые плотно, по-зимнему, они с трудом ворочали спелёнутыми конечностями в толстых рукавах и штанинах, а их одежды, стремительно намокая, тянули их вниз неподъёмным грузом.
Их было четверо, и все четыре шли ко дну, барахтаясь, выпрастываясь из тяжёлых полушубков, пытаясь выплыть на поверхность и глотнуть живительный воздух. Но кроме них четверых, казалось, был ещё кое-кто пятый, имевший прямо противоположные намерения. Рэдмунд грёб руками изо всех сил, но ни на йоту не приближался к поверхности. Напротив, он чувствовал, как в него вцепились сотни хватких одеревенелых пальцев, впились в тело острыми булавками и тянули, тянули его к себе — не резко, но упорно. Усилием воли он заставил себя открыть глаза, которые тут же ожгло холодной водой так, что заболела голова, и вгляделся в озёрную муть. Внизу шевелилось что-то тёмное, бесплотное, бесформенное, тащило его на дно. Постепенно оно обрело очертания, поднялось из глубин и слилось воедино на уровне его лица. Это была сама вода в её первозданном воплощении, квинтэссенция необузданной стихии.
«Мне очень жаль, — молвила стихия голосом Паландоры, который ему доводилось слышать нечасто, но который он знал хорошо, — мне, правда, очень жаль. Но я не вижу другого выхода. Вы не имели никакого права так со мной поступать. И есть только один способ это исправить. Мои руки и впрямь обладают даром красноречия. Они хотели бы сказать вам… Прощайте!»
Рэдмунд ощутил лёд в груди. О, это был особый лёд, он жалил сильнее, чем тот холод, который сковывал всё его тело. И этот лёд был ему знаком: он чувствовал его тогда, у конторки, после регистрации брака, и позднее, прошлой ночью. Он чувствовал его и сейчас, во стократ сильнее, и мог лишь сожалеть, что вовремя не понял, что он означает.
Бороться было бесполезно, но он не сдавался. Делал рывок за рывком и с каждым разом ощущал всё больше, как силы его покидают. Теперь он знал — он, кажется, действительно знал, что имел в виду король Дасон, когда говорил не спускать глаз с этой девушки. В чём именно заключалась её особенность. Но он также знал, что не сможет уже сказать об этом ни королю, который был на баркасе, так близко и вместе с тем далеко, ни кому бы то ни было ещё на свете. Не сможет, потому что ему больше не суждено выбраться на поверхность живым.
