Вышла на мороз, вздохнула, выпустив струю пара в хризолитовую зелень неба. Разумеется, никто ей не поверил; она бы сама объективно себе не поверила. Её слова не имели никакого смысла: допустим, Паландора всегда была против этого брака и явно не осталась в восторге от его заключения — но неужели у неё поднялась бы рука на своего мужа? И потом, каким образом эта хрупкая девчонка могла его убить? Лодка перевернулась по воле случая, все это видели. Она сама очутилась в воде и только недавно вернулась в сознание. Да и извлекли киану из озера раньше него. В общем, никакого состава преступления.
И всё же Феруиз знала — знала вопреки логике и здравому смыслу, и отнюдь не в состоянии аффекта, находясь под впечатлением от трагедии, — что Паландора убила её брата.
Как известно, к свадьбе традиционно готовятся долго и загодя; похороны же вершатся наспех. Говорят, что в древности людям была доступна такая роскошь, как заблаговременный выбор даты своей кончины — тогда время было на их стороне. Они могли тщательно распланировать всё по дням и часам, образумить напоследок подрастающие поколения, завершить ко сроку дела и подготовить завещание. Сейчас же умирают впопыхах, порой не успевая допить до дна бокал вина, вобравший в себя все соки жизни — как, их ведь не предупредили, что он окажется для них последним.
Находятся, конечно, и такие храбрецы, что не желают выпускать свою судьбу из-под контроля, и, чуя, что конец уже близок, или же просто покоряя очередной рубеж в виде внушительной круглой даты, облачившись в чёрный бархат, отправляются к лекарю принять свою последнюю пилюлю. Им не смеют в этом отказать: право на добровольную смерть в эскатонском законодательстве так же неотъемлемо, как и право на жизнь. Но надо отметить, что такие люди всегда были в меньшинстве; они, как правило, имеют отягчающие обстоятельства в виде затяжной болезни, отсутствия добрых друзей, знакомых и родственников или же в целом теряют к жизни интерес. Остальные не торопятся туда, где, в конечном итоге, всё равно окажутся: куда лучше наслаждаться грядущими деньками, сколько бы их ещё ни выделил Создатель.
Рэдмунд же попадал в отдельную категорию тех, кто однозначно и бессмысленно ушёл из жизни раньше положенного срока. Такие мертвецы всегда вызывали в окружающих наибольший отклик. Родители, узревшие гибель своих детей, по праву считаются несчастнейшими из смертных, и Тоуру с Фэй предстояло выпить эту чашу, положим, на треть (а по ощущениям, всё же, до дна). Они сделали это с достоинством, стараясь не обнаруживать своих эмоций и не позволить им взять верх над собой. Заботы о похоронах возложила на себя администрация кианы Виллы. Поскольку все и так, можно сказать, были в сборе, решили не усложнять ситуацию переправкой тела в Рэди-Калус и организовать церемонию на месте. Налу с Агрисом, после прощания с другом, вышли на свежий воздух, чтобы не маячить на глазах у родственников.
«Вот и погуляли на свадьбе, — ворчал Налу. — Знал бы я, что этим кончится, неужто я бы позволил этому дураку лезть тогда в прорубь?»
Агрис только шикнул на него: не пристало бранить мертвецов.
А на заднем дворе уже по всем правилам раскладывали погребальный костёр.
«Видеть это не могу…» — прошептала Балти-Оре Лесли, имев неосторожность лицезреть эту картину из окна. Сам покойник производил на неё впечатление спящего: подойди к нему, легонько щёлкни пальцами над ухом, и он откроет глаза, улыбнётся и спросит, который час и звонили ли к завтраку. А костёр говорил об обратном, напоминал, что никто не проснётся. Некому.
Лесли вздохнул и, взяв её за руку, отвёл от окна, тогда они приблизились к стоявшей в стороне Паландоре.
Сама Паландора, хоть визуально и пришла в чувство после того, как её выловили из ледяных глубин, мыслями всё ещё была там. Держала киана за руки, за ноги, глядела ему прямо в лицо и не чувствовала ни стыда, ни раскаяния. И то, и другое пришло позднее, но тоже в каком-то завуалированном виде. С этого момента что-то переменилось в ней, в самом её естестве. Говорят, нельзя войти в одну и ту же реку дважды, и сейчас она являлась той самой рекой. То, какой она была ещё несколько дней назад, утекло без остатка и разлилось на далёкой окраине мироздания. А то, какой она стала, или намеревалась стать, приводило её в тихий ужас. Забрать у человека жизнь — о, это было легко, особенно когда он это заслужил, и совершенно не составило труда. А вот жить теперь с этим оказалось невыносимо. Она смотрела на результат своего деяния, прикрытый саваном, и не находила слов, которыми можно было выразить постигшее её смятение чувств. Будь это, в самом деле, несчастный случай, она бы, пожалуй, вздохнула с облегчением: как много проблем разрешилось бы благодаря ему. Возможно, даже пожалела бы бедняжку и пустила слезу. Но сейчас это было бы верхом бестактности. С другой стороны, то, что она совершила, было ужасно, но куда ужаснее, скорее всего, оказалось бы её будущее, если бы она не решилась на это.
