И, как она сказала, так и случилось. Ровно неделю спустя у Рруть отошли воды: она не успела даже испугаться, как ею оперативно занялись. Опять же, в присутствии Паландоры, которая по-прежнему ломала голову над своим следующим шагом и решила хотя бы понаблюдать за процессом. Лекарь предупредил, что подобное зрелище для неё нежелательно и может вызвать лишний повод для беспокойства, но он не имел права ей отказать.
Киана искренне обрадовалась и испытала облегчение оттого, что она не была взаправду беременна. Не хотелось бы ей в тот момент оказаться на месте служанки. Впрочем, природа благосклонно отнеслась к имо, в отличие от их ископаемых предков с более узким тазом, если верить виктонским палеонтологам. У тех, например, всякие роды протекали тяжело и болезненно, смертность была высока, что чуть не привело в итоге к сокращению популяции и вымиранию вида. Но эволюция одумалась, внесла коррективы, и нынче большинству современных людей такие осложнения не грозили — а вторые и третьи роды длились зачастую не дольше нескольких минут. С первыми было труднее, конечно, изредка требовались обезболивающие препараты, а после надлежало зашивать разрывы — но не более чем в 30–35 % случаев. Увы, Рруть угодила в меньшинство. По счастью, виктонская медицина была в самом деле передовой, и она получила первоклассную помощь. Промучилась бедняжка чуть ли не полчаса, но всё же произвела на свет здоровую девочку.
В самом деле, девочку.
Младенца тщательно обмыли, и акушерка, завернув его в белую простыню, попросила Паландору передать его матери. Та взяла крохотный свёрток на руки, взглянула в глаза малышки…
…и с того момента всё было для неё как в тумане. Не эмоционально приправленным, не искрящим состоянием аффекта — в тумане чистейшего цинизма. А ещё говорят, что расчёт ясен и холоден. Бывает, как выяснилось, мутный и горячий расчёт.
«Это моя дочь, — сказала киана, прижав ребёнка к сердцу. — Её зовут Тристиш».
Она вдруг услышала это ясно, как если бы не акушерка, а сам божественный Создатель передал ей младенца и в тот же самый момент шепнул его имя на ушко. Выходит, Летьенн оказалась права: имя действительно слышишь. Ещё секунду назад ты не знал его и ломал голову, а сейчас — озарение — и по-другому и быть не могло! Необычно, но в то же время вполне ожидаемо.
— Это моя дочь, — повторила она, глядя всем присутствующим в глаза.
— А где же моя? — слабым голосом отозвалась Рруть.
Тогда госпожа подошла к ней, пригладила спутанные волосы, положила руку на покрытый испариной лоб.
— Сожалею, — сказала Паландора, превосходно имитируя скорбь. — Она умерла.
Служанка откинулась на подушки и забылась. Она была опустошена.
Позднее бедная девушка придёт в себя и будет плакать, голосить, просить показать ей ребёнка. Паландора к тому времени убедит всех в своей легенде. Будет утешать подругу и мысленно рвать на себе волосы.
Опять она натворила что-то непоправимое. Казалось бы, её дар должен облегчать ей жизнь и давать неоценимые преимущества. А получалось всё наоборот: ей приходилось постоянно преодолевать трудности и скрывать свою суть. И заставлять страдать тех, кто это не заслужил.
Паландора попросила нанять для малышки кормилицу, ссылаясь на слабое здоровье и недостаток молока. Не говорить же всем, чем вызван этот недостаток! Поручать девочку Рруть она побоялась: вдруг её обман раскроют. Позднее ей пришлось в этом раскаяться.
Она хотела возвратиться в Пэрферитунус незамедлительно, но киане Фэй пришлось настоять, чтобы Паландора задержалась ещё на несколько недель: для новорождённой такое путешествие обещало быть долгим и опасным. Девушка подчинилась, но не находила в этом для себя пользы. Довлело чувство вины, усиливавшееся благодаря необходимости день ото дня лицезреть этих добрых людей, которым она продолжала лгать. И потом, столица Вик-Тони ей, безусловно, нравилась, кое-чем откровенно прельщала и восхищала до глубины души, но дом её и сердце были не здесь. Они принадлежали краю Троих Озёр. Краю, который она так часто видела во сне и который, бывало, навещала вне тела. Это оказалось проще, чем она думала: её пугала необходимость преодолеть больше тысячи миль, чтобы вернуться домой, но, как выяснилось, такие большие расстояния не являлись для Паландоры помехой. Совсем ни к чему оказалось проделывать весь этот путь шаг за шагом: достаточно было пожелать очутиться в своих замковых покоях, которые она помнила до мельчайших деталей. С каждым днём она посещала замок всё чаще, одолеваемая тоской по дому. Даже не дому как таковому, а тихой заводи, где она могла укрыться ото всех и избавиться, наконец, от тягостной обязанности искажать правду.
