Как вдруг к обеду замок ожил, двор наполнился стуком — точнее, плюханьем копыт и плеском вновь потревоженных луж, а посреди него показалась вереница всадников в тёмных, намокших от дождя плащах. Лиц под плотно надвинутыми на них капюшонами было не разобрать. Их оказалось около десяти, но возглавляли эту процессию двое. Заехав под навес конюшни, всадники лихо спешились и, стараясь держаться поближе к козырькам, заспешили в замок. Наконец, заполнив вестибюль, все как один подняли головы навстречу киане Вилле, традиционно вышедшей встречать гостей к балюстраде, и, как на балу-маскараде, когда срывают маски, синхронно откинули капюшоны и сбросили плащи. Во главе процессии оказался киан Тоур. По правую руку от него стояла его дочь Феруиз, а чуть позади — оба его сына. Пятеро остальных оказались вельможами Пэрферитунуса, уважаемыми людьми города, а шестая — киана Лиллеретт, директор ткацких фабрик Озаланды, эсмонида и лучшая подруга Виллы. Сама уже в летах, она, тем не менее, отличалась завидным здоровьем, поддерживала отличную физическую форму, регулярно выезжала верхом и круглый год плавала в озере, в том числе, в зимние холода. Так что сегодняшнее путешествие не стоило ей никаких усилий. Обойдя своих спутников, она первая поднялась по одной из полукруглых лестниц, ведущих к балюстраде, и заключила подругу в объятия.
— Неужели вы думали, достойная киана Вилла, — провозгласил Тоур, — что мы оставим вас одну в столь светлый день в вашей жизни? Что какой-то лёгкий дождь помешает нам появиться?
— Что-что, а в Лили́ и в вас, дорогой Тоур, я не сомневалась, — ответила киана Вилла, и видно было, как лицо её просветлело, а щёки покрылись румянцем.
— Киана Вилла, там, никак, ещё цветов прислали!
С этими словами на площадку верхнего этажа выбежала растрёпанная Паландора. Увидев процессию, девушка растерялась, смущённо воскликнула «Ой!» и так же поспешно скрылась.
— Простите мою подопечную, — улыбнулась Вилла. — Она славная девушка, но чересчур витает в облаках. Однако, что же мы стоим? Милости прошу в гостиную.
И гости зашевелились, разговорились, поднялись в комнаты. Горячий чай и пламя каминов мигом их согрели. А вскоре подали обед, который заранее велели готовить с запасом на большую компанию — на всякий случай. И не ошиблись. К обеду Паландора, наконец, присоединилась к гостям, нарядившись в атласное брусничное платье с лифом, украшенным бирюзовыми топазами. Она села рядом с Виллой и, оказавшись таким образом во главе стола, оглядела присутствующих, томно прикрыв проникновенные синие глаза бархатными ресницами. Разговор за обедом тёк динамичный, живой, и Паландора в душе была рада, что ей не пришлось провести этот день в компании солидных матрон, которые только и знают, что меряться числом своих возрастных недугов, да вздыхать о старых добрых временах. Без сомнения, они также обсудили бы пользу здорового питания и тяготы пищеварения, и в очередной раз пришли бы к выводу, что прогресс не стоит на месте даже в такой важной области бренного человеческого существования.
Одно время в Алазаре бытовали предрассудки: мол, существует пища бедняков и благородная еда аристократов. Тогда обеспеченные слои населения питались исключительно дичью, редкими сортами рыбы и икры, а также другими экзотическими продуктами, которые было нелегко достать. Ощущали себя избранными, но при том мучились запорами, вздутием живота и несварением желудка. В итоге пришли к выводу, что питание, независимо от сословия, должно быть сбалансированным. Что его польза куда важнее эксклюзивности и неоправданно высокой стоимости. Еды ведь великое множество, а жизнь — она одна, и другою такой когда ещё одарит Создатель, а потому неразумно растрачивать её в мучениях и походах по лекарям. И по какой-то неведомой Паландоре причине требовалось заводить об этом разговор снова и снова. Но гастрономические взгляды кумушек — это ещё полбеды. Вот когда они принимались за неё, Паландору, хорошего ждать не приходилось. Конечно, отмечали они, выросла девочка писаной красавицей, точь-в-точь вардистонская фарфоровая куколка с точёным белым лицом, аккуратным носиком и изящными ручками. Но манеры у неё, прямо скажем, оставляют желать лучшего. Сидит, как горничная в ожидании звонка, положив локти на стол, голову на руки, и не поинтересуется, как у бабушки здоровье. А бабушка-то, хвала Творцу, здоровее всех живых, только вот поясницу прихватило, да сердчишко пошаливает. У бабушки таких внучек, как она, уже пяток, да все куда-то разбежались, замуж повыскакивали. Одна, вон, вообще на материк уехала, и пишет всего-то раз в год — забот, видимо, много. А этой, ведь, тоже уж замуж пора, да что-то никто не берёт. Ах, сама не торопится? Зря. Женский век короток. Потом, вон, станет такой же бабушкой, волос инеем посеребрится, и будет жалеть, ой, жалеть…
