Что-то долго они идут… а может быть, они все-таки передумали? И кто их обвинит за это? Среди нас нет ни одного, кто не сделал бы того же самого. Им всего-то надо сказать, что король стал в Англии папой, и только окончательный болван откажется произнести эти несколько слов во имя спасения от того, чтобы тебя разрубили на мелкие кусочки.
Почти такие же мысли бродили в головах Кромвеля, Риотсли и канцлера Рича, которые безуспешно пытались уговорить монахов покориться. Добровольно принять такие муки и из-за такой ничтожной причины было актом бессмысленной глупости, достойной обитателей сумасшедшего дома, за которую они заплатят полной мерой и даже сверх того. А если они примут присягу, их монастыри пощадят и они сохранят свои собственные жизни. Месть же папы не сможет достичь их из далекого Рима.
Но Кромвель и вся его банда были посрамлены людьми, которые оказались сильнее самих себя. Пройдя через месяцы нескончаемых пыток, когда губы у них бывали так разбиты и кровоточили, что не могли даже правильно произносить слона, монахи продолжали твердить одно: «Папа является потомком по прямой линии святого Петра, которому Христос сказал: «Следуя этой дорогой, я построю всю свою церковь». Так как же обычный мирянин, если даже он так высокороден и могуществен, как король, может возложить на себя эту власть, данную Богом не ему?» И никакие пытки, которые применялись к их истерзанным болью телам, не могли заставить их изменить хоть слово в этой их многократно и терпеливо повторяемой фразе.
В своей камере в Тауэре сэр Томас Мор стоял, крепко обняв свою любимую старшую дочь. Маргарет пока еще позволяли навещать его; сегодня она пришла специально, чтобы разделить с ним его боль. Кромвель приказал, чтобы монахов-картезианцев, приговоренных к казни, провели перед камерами сэра Томаса и епископа Фишера, с тем чтобы оба они могли оценить целительный вкус той тошнотворной пищи, которая скоро будет поставлена и перед ними, если они откажутся подписать акт о главенстве английского короля над церковью.
Епископ Фишер был одним из самых горячих сторонников Екатерины, а сэра Томаса Мора даже иностранцы, мало знавшие Англию, считали мудрейшим, неподкупнейшим человеком во всем христианском мире. Так что, если бы удалось сломить сопротивление этих двоих, это добавило бы много перьев на шляпы Генриха и Кромвеля. Если бы они отреклись от власти папы римского, кто еще в Англии посмел бы отстаивать ее? Даже леди Мария дважды подумала бы, прежде чем отказываться принимать присягу. Оппозиция королю распалась бы, как никому не нужная кучка дохлых мотыльков.
Душераздирающая процессия остановилась перед их окнами. Монахи были связаны по двое, хотя веревки были абсолютно ни к чему. Даже если бы они захотели сбежать, они все равно не смогли бы сделать и шага навстречу свободе, так как кости у них были безжалостно переломаны за многие часы перенесенных ими пыток.
Застонав, Маргарет спрятала лицо на груди отца.
— Я не могу вынести этого. Не могу!
— А вот они смогли вынести невыносимое. Молись за них, Мэг.
— Какая польза им теперь от моих молитв? — Она разрыдалась, хотя на пути сюда, в Тауэр, поклялась себе, что не будет плакать в присутствии отца. — Нет, отец, не заставляйте меня смотреть на них.
— Разве с тех пор, когда я впервые взял тебя на руки, я заставлял тебя делать что-нибудь?
— Тогда, если просите, я должна исполнить вашу просьбу. — Она позволила ему подвести себя к узкому окошку. Он гладил ее роскошные волосы, нежно приговаривая при этом:
— Не надо больше плакать, Мэг. Твои слезы унижают их. Разве они не заслужили вместо этого твоей улыбки? Посмотри, они же не плачут по себе.
— Они выглядят… счастливыми!.. — Последнее слово она произнесла с изумлением.
— Конечно, они счастливы. И на лицах у них не горестные мины несчастных узников, гонимых навстречу жестокой судьбе, а счастье женихов, готовящихся к свадьбе.
Отец и дочь стояли, обнявшись, пока повозки с узниками не исчезли из их поля зрения, направляясь в последнее для этих людей путешествие через зловонный город.
«Сколько же времени пройдет, прежде чем их телам позволят умереть? — подумала Маргарет, содрогаясь от ужаса. — Три часа, четыре, может быть, и больше, гораздо больше». Виселицы стояли за чертой города, и когда они доберутся до них… Картины этой бесконечно долгой жестокости, промелькнувшие перед ее глазами, заставили ее вновь расплакаться, хотя она и решила больше не делать этого. Сэр Томас отвел ее от окна и усадил на стул, пытаясь утешить ее.
— Мэг, ты должна перестать оплакивать их. Радуйся тому, что месяцы их страданий подошли к концу. Их выпустили из тюрьмы, и они перейдут в вечность. Лучше поплачь об их убийцах, ибо скоро им очень понадобятся твои слезы.
Она с большим трудом подавила рыдания, позволив отцу вытереть ее мокрые щеки. Он печально посмотрел на грязную тряпку, заменявшую ему носовой платок.
— Что за стыд использовать это, чтобы вытереть твое лицо, но ничего другого у меня нет.
Когда он хотел отбросить тряпку прочь, она выхватила ее у него и спрятала в свой кошелек.
