Восстание в Линкольншире разгоралось медленно, как сырые дрова, из-за отсутствия руководства, но йоркширцы, которых трудно разозлить — правда, если они разозлятся, то становятся страшными в своем гневе, — действовали согласованно, полностью подчиняясь Аску.
Первоначальная ярость короля против тех, кто осмелился поднять голос и руку на его власть, переросла в твердую решимость истребить весь этот сброд. Правда, они заявляли о своей преданности лично ему. Они хотели не смены монарха, а просто пересмотра его религиозной политики. Генрих цинично улыбнулся. Неужели они и правда думали, что смогут обмануть его этими благопристойными речами? Когда рядом с домом человека складывают стог сена, неужели он будет надеяться только на провидение, что какая-нибудь горячая голова не подожжет его, поставив тем самым под угрозу и его жизнь, и все его имущество?
Вся решимость короля, все его тонкое искусство управлять государством, впитанное им еще в юности от великого мастера этого дела, собрались воедино, чтобы достойно встретить этот самый острый кризис за все время его царствования. Пилигримы подошли к Донкастеру. Туда был снаряжен Норфолк с сильным отрядом, чтобы встретить их и, по возможности, задержать. Ему были даны инструкции использовать все свое умение, чтобы как-то умиротворить их. Любое выигранное время шло на пользу королю, ибо он не держал постоянного войска для защиты Лондона. Каждый час, который мятежники проводили в пустых разговорах, вместо того чтобы продвигаться на юг, становился часом, за который король собирал новые свежие силы под свои знамена, даже если это были убийцы и бандиты, выпущенные из тюрем.
Некоторые из наиболее робких министров Генриха, боясь повторения той резни, которая была учинена во время войны Алой и Белой розы, попытались уговорить его уступить требованиям пилигримов. Он обрушился на них с такой грубой бранью, что они сочли за благо поскорее убраться с его глаз. Неужели эти законченные идиоты могли вообразить, что Генрих Тюдор, который открыто противостоит папе римскому и императору и заставил их, как побитых собак, расползтись по своим конурам, задрожит, как испуганная баба, перед лицом банды невоспитанной деревенщины и кастрированных монахов?
То, что армия, о которой он говорил с таким пренебрежением, была грозной силой, вполне способной противостоять его отрядам, он отказывался признавать даже перед лицом своего трусливого государственного секретаря.
Королева же была опечалена вестью о восстании. Оно бросило первую тень на их брак. Со времени той тихой церемонии в мае она была, как ни странно, счастлива. Девушки поколения и положения Джейн воспитывались вовсе не на фантастических идеях о том, что замужество — это в основном вопрос любви, а уж в ее случае дорожка к браку была прямой и ясной с того самого момента, как Генрих впервые остановил на ней свой оценивающий взгляд. Сама мысль о том, что в этом деле следует учитывать какие-то личные чувства, была так же невообразима для всех заинтересованных лиц, как возведение еретика на папский престол. И Джейн, исполненная покорной благодарности за то, что она была возвышена над всеми прочими женщинами и что теперь она может облачить всю свою семью в сверкающие одежды славы, со спокойной душой отдалась своему венценосному жениху, твердо намеренная исполнить свой долг жены и королевы.
Она была удивлена, обнаружив, что исполнение этих обязанностей оказалось весьма приятным. Во все время их поездки по стране ее везде встречали приветственные крики людей, даже несколько преувеличенные, как во времена Екатерины. Они видели в Джейн повторение их любимой первой королевы. Такая теплая встреча грела ее сердце, а ее личная жизнь была такой же успокаивающей. Все те тайные страхи, которые беспокоили ее перед замужеством, развеялись, как утренняя дымка под солнцем доброты и заботливости Генриха о ней.
«Вот таков он и есть на самом деле», — сказала себе Джейн. Ему была нужна любящая жена, чтобы подчеркнуть все его величие. Конечно, первая его жена была превосходной женщиной, но он обращался с ней дурно только по злому наущению Анны. По отношению к своей предшественнице Джейн испытывала мало жалости и, уж конечно, никакого раскаяния. Ее отношение к этому вопросу было исполнено здравого смысла. Безвременный конец Анны был предопределен ею самою. Она стала ненавистна королю задолго до того, как его внимание привлекла Джейн Сеймур.
