— Сир, в ближайшие годы вы сможете насладиться удовольствием восхвалить и умение вашей младшей дочери играть на лютне и спинете. Я уже начала учить леди Елизавету, и, несмотря на свои юные годы, она уже показала, что унаследовала все ваши таланты.
Ее слова упали в гробовое молчание. Король надул щеки, а королева смотрела на него с напряженной улыбкой на лице. Самообладание покинуло Марию, и дальше она уже говорила заикаясь:
— Ваше величество не видел… мою сестру… так долго. Уверяю вас, что она чудесный ребенок… которому ваше величество будет… которому можно только радоваться…
Голос ее упал, и на помощь ей галантно пришел Томас Сеймур.
— Сир, я полностью поддерживаю все хвалебные слова, сказанные леди Марией в адрес леди Елизаветы. Она уже сейчас носит несомненный отпечаток вашего несравненного облика и подает надежды, что вполне сможет унаследовать кое-что от вашего могучего интеллекта.
Все это было неприкрашенной лестью, вполне очевидной для короля, но он все-таки несколько успокоился, и ярко пылающие щеки Марии чуть-чуть остыли. Но они вынуждены были вспыхнуть вновь несколько мгновений спустя, когда вперед выступил Кромвель и с раболепным поклоном вручил ей небольшую шкатулку.
— Миледи, от всей души надеюсь, что вы соизволите принять это скромное подношение. Это просто знак моей радости от того, что вы вновь среди нас.
С ужасом осознавая, что все вокруг исподтишка ухмыляются, видя пронзительный взгляд своего отца и недоуменно поднятые брови Джейн, Мария открыла шкатулку и обнаружила в ней золотое кольцо неизъяснимой красоты и прекрасной работы. С одной его стороны было изображение короля и королевы, а с другой — самой Марии. По окружности кольца была выгравирована надпись: «Господь ценит благодать послушания».
Надев кольцо на палец, чтобы посмотреть, впору ли оно, Мария пробормотала несвязные слова благодарности, смущенная как недвусмысленным значением гравировки, так и этим публичным вручением подарка.
— Могу я взглянуть на него? — Король наклонился вперед, и Мария протянула ему кольцо. — Ах, какое чудесное произведение искусства, выполненное рукой несомненного мастера!
Кромвель выглядел до невозможности довольным.
— Оно было сделано по моему заказу лучшим ювелиром Лондона, сир. Но, как мне кажется, только самое лучшее и достойно леди Марии.
— Очень верно. И выбрали такую подходящую к случаю надпись. Я поздравляю вас с вашим превосходным вкусом, Томас. Однако… — он помолчал, надув губы, — оно настолько изящно и дорого, что я прошу вас об удовольствии вручить его моей дочери самому, от своего имени. — Он весело рассмеялся: — Признаюсь, я ревную, что чья-то иная рука, а не моя, преподнесла ей столь бесценный дар.
Какую-то долю секунды Кромвель колебался. Но годы тренировки выручили его в трудную минуту. С апломбом он воскликнул:
— Ну конечно же, кому еще, кроме вашего величества, могла прийти в голову такая великолепная идея?! Теперь я с удвоенным удовольствием вручаю вам свой маленький подарок, сир, чтобы вы могли преподнести его своей дочери.
— Достойная речь, Томас. Сердечно благодарю вас.
После того как смущенная Мария получила кольцо в подарок во второй раз, глаза короля и Кромвеля встретились, и они поняли друг друга. В королевских глазах безошибочно читалось: «Ну, ты ловкий мошенник! Думаешь, я позволю такому, как ты, вынашивать мечты получить руку Тюдоров?» Кромвелю пришлось опустить глаза. Он был слишком умен, чтобы открыто не показать своей досады; слишком благоразумен, чтобы и дальше цепляться за свои тайные надежды. Он долго лелеял их, но сейчас от них должно отказаться. Он прочитал опасный сигнал в непримиримом взгляде короля. Попробуй не посчитайся с ним, и вся власть, которую он потихоньку подгребал под себя все эти долгие годы, окажется пушинкой на ветру.
Он заметил насмешливую ухмылку Томаса Сеймура, радовавшегося его замешательству, и утешил себя мыслью, что если его отвергли как претендента на руку Марии, то и этот самодовольный молодой хлыщ получит от короля столь же расчудесный от ворот поворот.
Назойливая мысль о замужестве Марии, как больной палец, не давала покоя Генриху. Вообще-то любая принцесса всегда была обычной пешкой на шахматной доске большой политики, но в положении Марии было нечто, наталкивающее на раздумья. И в стране, и за рубежом было немало католиков, рассматривавших ее как законную наследницу престола. Отдай он ее замуж за иностранца — и с безопасной дистанции она с мужем вполне может составить заговор с целью вернуться домой во всеоружии в попытке захватить корону. Брак с англичанином мог оказаться столь же взрывоопасным. Разве кто-нибудь вдруг откажется стать королем Англии, сыграв партию, где главной фигурой будет его жена? Но, уж конечно, это будет не Кромвель. И ни в коем случае не Томас Сеймур. Благосклонность Генриха к шурину никогда не заслоняла его суждений о нем, и он вполне отчетливо представлял себе, каковы слишком уж явные причины повышенного внимания, оказываемого этим молодым человеком Марии.
