Новость молнией разлетелась по всей стране, пока Англия не оказалась затопленной волной радости. Ликование достигло своей высшей точки в Лондоне, чьи жители всегда проявляли особую приверженность к своему королю и где он принадлежал своему народу самым непосредственным образом. Две тысячи пушечных залпов прогремели со стен Тауэра, добавив свою громогласную лепту в невыносимую для слуха какофонию колокольного звона всех церквей города, звучавшего так, как будто колокола жили собственной жизнью, независимой от человеческих рук. Всякая работа была, конечно, заброшена, дома и лавки украшались гирляндами цветов и яркими флагами.
Мэр и старейшины разъезжали по улицам Лондона, призывая прихожан отправляться в церкви, чтобы вознести хвалу Всевышнему за их нового наследного принца, но самые экзальтированные лондонцы предпочитали выражать свою благодарность по-другому. Они буквально утопили принца Эдуарда в вине и эле, которые бесплатно и в неограниченном количестве выдавались всем желающим. По велению короля на всех улицах города появились подмостки, вокруг которых стар и млад танцевали и распевали непристойные песни и с одинаковой охотой обнимались как с приятелями, так и с незнакомцами, и так до самого рассвета, когда брели домой или, смертельно пьяные, сваливались в придорожные канавы, чтобы поспать хоть несколько часов, пока празднество не возобновлялось с новой силой. За это время было зачато множество детей, где от законного супруга, а где и неизвестно от кого, богатый урожай был собран в толпе карманниками и бродягами, которые вовсю использовали открывшиеся перед ними возможности, будучи уверенными, что если даже и попадутся, то все равно будут отпущены безнаказанными.
Ибо что еще мог сделать Генрих, кроме как даровать прощения налево и направо, даже уголовникам в тюрьмах, от щедрот своей невероятной радости? Ребенок, ставший центром этого водоворота счастья, мирно спал в своей колыбели, не подозревая о той суматохе, которую вызвал; а тем временем шли приготовления к назначенному на пятнадцатое октября крещению.
Из Хансдона леди Брайан привезла Елизавету, чтобы та тоже могла принять участие в церемонии поклонения этому замечательному ребенку. Однако более важным, чем вид ее брата, стало для Бесс новое платье из зеленого дамаста, расшитое серебром, со шлейфом длиной в четыре ярда, приготовленное на крещение, и смущавшая ее атмосфера любящей доброты, вдруг вновь окружившей ее. Даже король поднял ее на руки и поцеловал, как делал в те дни, когда она была законной принцессой Уэльской.
Бесс по-всякому обдумывала этот сложный вопрос в своей не по годам рано развившейся головке. Если появление на свет брата может привести к таким переменам, то она ничего не имела бы против, чтобы у нее появлялось по новому каждую неделю!
Крещение проходило вечером, и, прежде чем пройти в церковь, четыре сотни гостей были приняты королевой в обширной прихожей при ее спальне.
Джейн, восседавшая на своем ложе и облаченная в темно-фиолетовый бархат, обшитый мехом горностая, являла собой образец спокойной грации, несмотря на еще явные следы усталости. Если кто-нибудь и заметил лихорадочный румянец на ее щеках и чахоточный блеск в глазах, то приписал их возбужденному состоянию ума. Вызывающая всеобщую зависть счастливица Джейн! Теперь ей уже не надо бояться смерти в одиночестве где-нибудь в изгнании или кровавого конца на плахе палача. Как мать будущего короля она будет в безопасности и будет почитаема до конца своих дней.
Генрих стоял рядом с нею, прямо-таки весь светясь гордостью, как жаркое июльское солнце, под лучами которого он был рожден; богатство его одеяний и драгоценностей даже слепило глаза своим блеском.
После приема все выстроились в процессию, чтобы прошествовать в церковь, а родители остались дома, как того требовала давняя традиция. Через переходы, охраняемые вооруженными часовыми и освещаемые факелами, они шли друг за другом с величавым достоинством: священники и церковный хор, иностранные послы, самые знатные люди Англии и крестные отцы, Норфолк, Суффолк и архиепископ Кранмер.
Мария шла со своей кузиной в отдельной процессии, окруженной джентльменами, несшими зажженные восковые свечи. Король проявил необыкновенную щедрость и по отношению к ней, подарив ей платье из белой и серебряной парчи, и Мария чувствовала сейчас себя необыкновенно легко по сравнению с ее обычным угнетенным состоянием. Честь нести усыпанную драгоценными камнями дароносицу была доверена Елизавете, но, так как ноша была слишком тяжела для четырехлетнего ребенка, девочку нес на руках Эдуард Сеймур.
