Но если бы воспроизведение потомства выпало на долю мужчины, то все колыбели мира были бы пустыми! Ужаснувшись тому, что ей в голову могла прийти такая ужасная мысль, Джейн обратила взгляд на кучу детских вещей, искусно вышитых Марией. Через несколько недель на свет появится их владелец, но, как ни странно, мысли об этом событии вызвали в королеве один из тягостных приступов меланхолии, которые были незнакомы просто Джейн Сеймур. Ее сын будет принадлежать к тому поколению, которое никогда не увидит монаха, одетого в сутану с капюшоном, или толпу пилигримов, бредущих к каким-то святым местам. Он будет жить в странном новом мире, так отличном от того, каким он был во времена детства его матери.
Церковник тогда занимал в нем возвышенное, обеспеченное положение, которому все завидовали. Святой папа римский был недоступной, но всемогущей фигурой. Колокола аббатств и монастырей беззаботно звонили по всей Англии. Теперь их голоса замирали один за другим. Скоро не останется ни одного, чтобы призвать человека к поклонению Господу. Прекрасные здания, бывшие их неотъемлемой частью, стояли сейчас в запустении — со многих сорвали крыши, которыми поживились жадные до дорогого в этих краях свинца грабители, — смотря в открытое небо как немое свидетельство человеческой алчности.
Несмотря на теплый день руки Джейн покрылись гусиной кожей. Конечно же, Господь не допустит, чтобы такое святотатство осталось безнаказанным. Он пошлет страшное отмщение, и что, если оно падет на нее и ее беззащитное дитя? Ибо всегда невиновные наказывались наряду с истинно виноватыми. Еще одним доказательством этому стали события на севере, где сейчас в окончательной предсмертной агонии пребывало движение пилигримов. Их вдовы, сестры, родители и дети, потеряв в этом восстании своих кормильцев, остались без крыши над головой и были обречены на жалкое прозябание.
Но проходившие странники рассказывали, что эти же самые люди под покровом ночи прокрадывались к виселицам, чтобы снять с них тела дорогих им людей, чтобы их останки не стали кормом для стервятников и чтобы их можно было предать земле в каком-нибудь потайном месте. При этом они рисковали получить суровое наказание за добровольно взваленное ими на себя проявление любви и заботы. Представив себе это ужасное зрелище, Джейн с симпатией к ним плотно сжала губы. Смутные страхи сгустились у нее над головой, и она тихо заплакала, находя утешение в слезах, которые никогда, никогда король не должен увидеть.
В полдень девятого октября ее долгим ожиданиям пришел конец. Как только у нее начались схватки, герольды были разосланы по всем уголкам Лондона с этой новостью, а в каждой церкви служились мессы с просьбами о ниспослании ей счастливого избавления от бремени. Слухи об этом событии быстро распространились по городу, и высыпавшие на улицу люди заполняли церкви, чтобы помолиться за здоровье королевы и будущего наследного принца, должного родиться с часу на час. У них оказалось на это более чем достаточно времени, ибо ребенок медлил со своим появлением на свет, явно не желая входить в мир, в котором все словно застыли на цыпочках, маня его к себе.
Три дня и три ночи Джейн провела в своей огромной постели, корчась от боли, волнами накатывавшейся на нее, и подавляя стоны, которые королева, даже в родовых муках, не должна издавать. Все окна в ее покоях были плотно закрыты, а духота в комнате еще больше усиливалась от набившихся в нее повитух и придворных дам; в прихожей было не продохнуть от множества Сеймуров, министров двора и прочих высших официальных лиц.
Королева в рождении своего первенца была так же лишена уединения, как какая-нибудь простолюдинка, вынужденная рожать в хибаре. Мария неотлучно пребывала у ее постели, стараясь успокаивающими словами и горячим молоком с вином и пряностями дать ей хоть какое-то облегчение, сама до глубины души страдая от мучений Джейн, проявлявшихся в ее с трудом вырывавшемся из груди дыхании и жестоком приступе мигрени, ее старого врага, накатившего на нее из-за спертого воздуха в спальне.
И только один человек среди этой охваченной нетерпением толпы пребывал в состоянии твердой уверенности. В течение всех долгих, медленно тянувшихся часов спокойствие короля, окружавшая его атмосфера оптимизма ни на минуту не покидали его. Он ждал восемнадцать лет — нетерпеливо и всегда впустую — появления на свет здорового наследника. Чтобы получить его, он пожертвовал двумя женами, две дочери были обречены им на забвение, а он сам — хотя сначала и непреднамеренно — стал защитником религиозной и социальной революции, чьи отзвуки еще в течение более трех столетий будут сотрясать страну, пока Хэмптон-Корт будет наводнен призраками Тюдоров.
