– Эмала не хочет тебя видеть, – прямо в лоб сказала она и захлопнула дверь, прежде чем я смог что-то ответить.
Я забыл, какой была жизнь до того, как подружился с Эмалой. Я пытался подружиться с другими мальчиками и девочками, они не очень-то охотно меня принимали, всегда начинали с вопросов, говорю ли я на пойерском, правда ли, что пойеры держат медведей как домашних животных и что значит в переводе с пойерского мое имя. Оно ведь должно что-то значить. Их не смешили шутки, которые смешили Эмалу. Они говорили на своем языке, я пытался приспособиться, но получалось неважно, потому что я не очень-то этого хотел. Я хотел быть с Эмалой, нам не надо было приспосабливаться, мы всегда легко понимали друг друга.
Когда она наконец снова постучала в мою дверь, я чуть не задохнулся от счастья. Эмала не пыталась притворяться, будто ничего не было, и не стала возвращаться к нашему последнему разговору. Она стояла у меня на пороге, в ее черные волосы были вплетены шелковые ленты. Лицо у нее было серьезное, а глаза такие темные, что мне казалось, я могу в них утонуть.
– Мы можем дружить, – просто сказала она. – Ничего больше между нами не будет.
Я был чуть старше, чем обычный мальчишка, и повел себя как глупый щенок, который неуклюже прыгает от радости, что хозяин снова решил с ним поиграть.
– Я ж тогда пошутил. Перестань, хватит меня пугать. Я ничего такого не имел в виду.
Эмала посмотрела мне в глаза, и я сразу сник. Моя ложь была как промокшая тонкая бумага, которая расползается, стоит ткнуть в нее пальцем. Эмала вздохнула, скорее всего, потому, что ей было жаль меня, а не из-за чего-нибудь еще.
– Хочешь, пойдем собирать кокосы? – предложила она.
Я кивнул и быстро надел сандалии.
С того момента наши отношения изменились, хотя мы и старались, чтобы все оставалось как прежде. Я заметил, что мне нравятся женщины. Эмала быстро превращалась в женщину и нравилась мне больше всех других, вместе взятых.
Уже потом, как-то вечером, когда мы сидели на пляже и смотрели на звезды, Эмала призналась, что влюбилась в меня в один из дождливых дней в кухне моей мамы.
– Ты помогал ей лепить дамплинги, – сказала она и положила голову мне на плечо. – И ты молчал. Кажется, впервые в жизни ты не болтал без умолку. Я села рядом и стала вам помогать. Мы сидели плечом к плечу, и в той тишине я вдруг почувствовала будущее. Ты всегда так много говоришь. Все говоришь и говоришь. Твои истории никогда не кончаются! Они мешали мне понять, какой ты на самом деле, как будто все эти слова скрывали от меня правду. Я всегда знала, что нам весело вместе, что мы всегда найдем для себя интересное занятие. Но я никогда не думала, что смогу рассказать тебе о том, что у меня на душе, поделиться своей болью или разочарованиями, открыться тебе. Или разогнать твою печаль. Я всегда думала, что ты просто веселый мальчишка, вечно шутишь или рассказываешь смешные истории, вроде той, где рыбак случайно поймал на крючок луну.
В тот день, после того как мы закончили лепить дамплинги, Эмала меня поцеловала. Лицо у нее было серьезным и печальным, как в тот день, когда она сказала, что мы можем только дружить и ничего больше. А потом она рассмеялась, и я тоже рассмеялся и поцеловал ее. Я целовал ее снова и снова, как будто весь мир – океан и только она – воздух, которым я могу дышать…
…Дождь был теплым, струйки воды стекали по моим щекам. Я сидел у румпеля, вспоминал все это и не мог понять – плачу я или нет. Мэфи тихонько подошел к моим ногам, посмотрел мне в лицо и запрыгнул на колени, потом встал на задние лапы, а передними уперся мне в грудь.
– Плохо? – спросил он, заглядывая мне в глаза.
– Нет. – Я откашлялся. – Бывает так хорошо, что становится грустно, потому что ты это потерял. Очень хорошо.
Мэфи уткнулся головой мне в подбородок, пощекотал усами шею и промурлыкал:
– Очень хорошо.
Я почесал маленькие бугорки у него на голове и подумал, как бы Эмала отнеслась к этому зверьку.
– Когда-нибудь мы обязательно ее найдем.
Мэфи прижался к моей груди и вздохнул.
И зачем я переключила внимание отца с Баяна на себя? Теперь он прикажет Тирангу вспороть мне живот?
Я чувствовала, как пульсирует вена на шее за ухом. Мы с отцом смотрели друг другу в глаза. Мне очень хотелось отвести взгляд и как-нибудь извиниться, но я сидела с высоко поднятой головой и внимательно наблюдала за малейшими переменами в лице отца.
Гнев, горячий, как горн в кузнице. Потом страх, но он промелькнул так быстро, что я едва его не упустила. И наконец – тревога.
– Возможно, безрассудству можно научиться, – неохотно ответил отец. – Я стараюсь учить обратному.
Тиранг вернулся на свое место, как будто и не стоял в шаге от того, чтобы выпустить кое-кому кишки.
Я выдохнула. Баян, похоже, перестал соображать от облегчения.
Но я понимала, что для меня опасность еще не миновала. Отец продолжал смотреть на меня.
– Ты считаешь, твое благоразумие позволяет указывать мне на его отсутствие?
– Нет, конечно нет, – ответила я и на этот раз опустила глаза.
