Он нырял за борт всякий раз, когда я кивал в ответ на его «хорошо?» и «очень хорошо?». Кончилось тем, что я начал по вечерам усаживать его напротив себя и пытался научить новым словам. Все равно каким. Слово «хорошо» стало терять для меня всякий смысл. Но Мэфи, надо отдать ему должное, ловил рыбу лучше меня, и вскоре я хотя бы из-за этого порадовался, что взял его с собой.
Ночью он устраивался, свернувшись калачиком, рядом с моей головой, тыкался носом в шею и урчал, пока не засыпал.
Я продолжал высматривать черную лодку под синими парусами, но один день был похож на другой, и рутина постепенно окутывала меня, словно туман. Поэтому, когда я остановился в небольшой гавани и впервые услышал ту песню, это меня, мягко скажем, напугало.
Мэфи за время нашего плавания вырос до размеров кота, но был еще достаточно мелким, чтобы разъезжать у меня на загривке. Я заглянул в один трактир – посмотреть, нельзя ли купить у хозяина съестных припасов. В углу сидел музыкант и наигрывал какую-то мелодию, используя набор колокольчиков и закрепленный на ремне маленький барабан.
За стойкой хозяйничала женщина. Осанкой и манерой держаться она напомнила мне трактирщицу Данилу с Головы Оленя.
– Если у тебя найдется бочонок свежей воды, я бы не прочь его купить, – сказал я.
Женщина начала отворачиваться, и тогда я добавил:
– Ну и еще мешок риса не помешает.
– Это тебе обойдется в два серебряных.
– Два?
Деньги у меня были, просто мне нравилось торговаться и сбивать цену.
Мелодия подкрадывалась ко мне со спины, как ловкий воришка подкрадывается к кошельку у зеваки на поясе. Она просочилась ко мне в голову, и я сам не заметил, как начал притопывать в такт ногой. Привязчивый такой мотивчик.
– Ага, два, – сердито буркнула женщина. – Если бы ты жил не в пещере, то знал бы о Голове Оленя. Чем больше людей хотят купить рис, тем меньше его становится.
А потом я услышал свое имя. Дрожь пробежала у меня по спине, сердце замерло, а потом заколотилось, как рвущаяся на свободу дикая лошадь. Мое имя. В песне.
Мэфи радостно пискнул прямо мне в ухо и обвил хвостом мою шею. Он определенно знал больше слов, чем «хорошо» и «очень хорошо».
– Надо выбираться отсюда, – шепнул я Мэфи, а трактирщице сказал: – Хорошо, плачу два серебряных.
Я достал из кошелька монеты, правда нащупал его только со второго раза, и положил их на стойку:
– Вот, держи.
Трактирщица посмотрела на монеты, потом чуть повыше. Я почувствовал прохладный воздух на запястье и только потом понял: это из-за того, что сдвинулась повязка. И вот она, моя татуировка, во всей своей красе! Если бы я понимал, в чем моя выгода, давно бы ее свел.
– Йовис? – на всякий случай спросила трактирщица.
Когда пытаешься улизнуть от солдат Империи и людей Иоф Карн, плакаты с твоей физиономией уж точно не играют тебе на руку, а тут еще подкатили люди, которые думают, что я вроде как герой.
– Мне за это заплатили, я просто похитил тех детей, вот и все. Я спас всего троих.
Но объяснять все это трактирщице было бесполезно. Я мог открыть рот и выблевать на стойку с десяток лягушек, но она все равно смотрела бы на меня все с тем же треклятым благоговением.
Трактирщица взяла с пола мешок риса, бухнула его на стойку и сказала:
– Вот, держи.
И после этого придвинула ко мне мои монеты.
Мы начали привлекать внимание, этого еще не хватало.
Я сгреб монеты и повернулся к выходу.
Мелодия смолкла.
– Йовис… – сказала старая женщина справа от меня. Лампа у нее над головой покачнулась, и по ее измученному лицу поползли тени. – У меня внук, ему только-только исполнилось восемь лет.
– У меня племянница, – сказала другая женщина, – ее отец умер от осколочной болезни два года назад.
И тут люди в трактире начали вставать со своих мест. Они обходили деревянные колонны, чтобы хотя бы встретиться со мной взглядом. Они жаловались и умоляли. Их было много. Много нужды и страхов. Много детей.
Я почувствовал дрожь в костях. Они гудели, этот гул распространялся от кончиков ушей до пальцев на ногах. И он искал выход.
– Перестаньте!
Я топнул ногой. Казалось бы, что может за этим последовать? Ну половицы слегка прогнутся, и все. Но нет. Трактир содрогнулся до основания. Задребезжали тарелки на полках. Заскрипели балки, на голову посыпалась пыль. Это не могло быть следствием сильного удара ногой по полу. Тут было что-то еще.
Никто не забыл, что случилось с Головой Оленя. Все замерли, тишину в трактире нарушал только постепенно затухающий звон колокольчиков на плечевом ремне музыканта. Я переводил взгляд с одного лица на другое – все были напуганы.
Многовато для захода в маленькую гавань с целью пополнить припасы. Я пошел к выходу, и все расступались на моем пути.
Теплый влажный бриз взъерошил мех Мэфи. Я все еще чувствовал, как пульсирует вена на шее.
