Поначалу он казался похожим на земляного червя. Но когда она осторожно подняла его за хвостик, подула, смахнула пылинки и поднесла к тусклому предвечернему свету, то увидела, что это был раздавленный человеческий глаз. Лопнувший, как виноградина, он висел на последних клочьях нерва, которые не удалось съесть птицам.
«Банка, разбитая».
В глазном студне она увидела кусочек радужки – василькового цвета.
Дом содрогнулся. Доски заскрежетали друг о друга.
Она сразу узнала этот глаз. Вспомнила ощущение, когда ее большой палец впился глубоко в глазницу, где было влажно и тепло, вспомнила щелчок и хлюпанье. Вспомнила, как побежала с ним, даже не чувствуя, что он, липкий и мягкий, был у нее в руке, пока не оказалась на воде, где ей уже ничего не грозило. Она бросила его в воду, бурлящую за кормой плоскодонки. Это она помнила. Но сейчас глаз был здесь, снова целый, среди обломков ведьминого шкафа. А вокруг валялись осколки зеленого стекла.
Бутылка была та же, что явилась ей в том видении на дереве.
Она представила, как Искрины старческие пальцы держат ее под поверхностью байу, как просачивается внутрь густой темный ил. Как она затыкает ее, с мутным содержимым, и ставит на высокую полку в кладовой. Сосуд, все еще нуждающийся в последнем довершении – вырванном глазе констебля, которого в один день, неделю или год там не было, а потом раз – и появился, его возвратила река, прежде его забравшая, когда Миранда бросила глаз в ее воды. Теперь Миранда воображала все это и знала, что так оно и было. Она видела, как глаз рос, подвешенный в илистом чреве банки, будто какой-нибудь неземной стебель.
Она сунула глаз с нервным отростком в карман рубашки и выбралась из дыры в полу, хлюпая руками в черной липкой жиже, когда обугленные кости Искриной лачуги стали сотрясаться над ней. Они стонали, будто оживая, будто сам дом пытался подняться на сваях, державших его над склоном.
В яме, оставшейся на месте гостиной, под балками пола, забил крыльями петух – будто предостерегая от чего-то.
Со звоном упала железная кочерга, и распахнулась дверца тяжелой чугунной печи.
Миранда открыла карман, присмотрелась к глазу – тот был похож на сгусток лягушачьей слизи. Как личинка, которую она закопала в землю… вчера? Позавчера?
Она быстро…
«кипяток»
…присела на колени у плиты и чиркнула последней спичкой.
Спичка зажглась. Она положила ее в растопку. Та вспыхнула и притухла.
– Нет, нет, нет, – сказала она и подула на растопку.
Поднялся резкий ветерок, будто чей-то последний вдох прошел сквозь кости дома, и в печи занялось пламя.
Дождь тоже будто бы помогал – он почти прекратился и стучал лишь случайными каплями. Миранда оставила огонь гореть и вернулась к бане, где села перед Искриным трупом. Достала из старухиного передника нож – ухватившись за обугленную рукоять – и дрожащими руками приложила лезвие к указательному пальцу ведьминой правой руки. Скривилась и вонзила нож в почерневшую плоть. Перерезала сустав. Это было почти как рассечь кукурузный початок.
«Кожа, лезвие, кость».
Теперь огонь бушевал, и вода вскипала. Она бросила Искрин палец в воду, после чего сняла марлю со своей руки там, где Искра порезала ее накануне в бане. Но сейчас рана затянулась. Шов на боку тоже держался. Поэтому она сделала новый разрез, проведя лезвием по ладони левой руки. Она уже потеряла столько крови – осталась ли там еще хоть капля?
Она капнула в горшок, вытерла Искрин нож о джинсы и отложила на поверхность очага.
Затем разожгла огонь.
«Кипяток».
«Ведьмин палец».
«Кровь».
«Банка, разбитая» – и слова.
Положив ладонь на глаз констебля у себя в кармане, она открыла рот и хотела заговорить, но запнулась – она понятия не имела, что это должны быть за слова.
Миранда закрыла глаза и перед мысленным взором увидела мальчика – таким, каким его знала, загорающим на берегу или выскакивающим из-за дерева с луком в руке, с лучезарной улыбкой.
Она переместила руку из кармана рубашки к сердцу, и там сложила пальцы в слово, потом еще в одно, и вскоре уже обе руки ее говорили, и слова выходили без единого звука. Она только надеялась, что это были правильные слова, точные, как стрелы, которые они с мальчиком выпускали, когда охотились вместе на просторе зеленых низин и вдоль берегов реки Проспер.
Тейя достала из-за пояса джинсов мясницкий нож, который Эйвери оставил на прикроватной тумбочке. Встала в проходе оранжереи, прислушалась, но не услышала ничего, кроме шума генератора. Выставив нож перед собой, тихо двинулась между тракторных шин, где росли растения. В глубине оранжереи мальчик сидел под полкой для горшков, крепко прижав колени к груди. Сначала она думала, он ее боится, но когда он дернулся и встряхнул руками, она увидела наручники: одна рука мальчика была прикована к водопроводной трубе, торчащей из кирпича. Она уловила запах аммиака.
Услышала звук, глухой, как удар пустой бутылки о мягкую землю, а потом упала на четвереньки на гравий с прорастающим клевером и поняла, что гул, который стоял у нее в ушах, издавал не генератор.
