– Сейчас, Тейя.
Она увидела это у него в глазах, этот его взгляд – суровый, отстраненный. Взгляд человека, который всю жизнь смотрел на других снизу вверх, тогда как те смотрели на него сверху или мимо него. Взгляд человека, который наконец захотел, чтобы его увидели. Она, в последней мольбе, поцеловала его.
– Тебе нужно идти, – сказал он.
Она вытерла глаза и взяла ребенка. Держа Грейс в одной руке, приоткрыла дверь. Дождь почти прекратился, день был душный. Она оглянулась всего раз, пока пересекала лужайку, и увидела Эйвери. Он скользнул в дверь и обходил оранжерею, чтобы подобраться сзади, незамеченным, к Воскресному дому.
Риддл вышел из дома, когда шлюшка Эйвери с ребенком на руках покинула оранжерею. Вышел из передней двери Воскресного дома, спустился по провисшим ступеням. Дождь снова хлынул, крупные капли смочили кровь на его рубашке цвета хаки. Тейя Эйвери вошла в последний «дом-ружье». Риддл двинулся по кривой линии к оранжерее, держа в руке заткнутую бутылку виски. Широкими шагами прошел по дорожке, два раза стукнул по багажнику «Плимута», усмехнулся. Затем вернулся на дорожку к оранжерее – дверь туда была едва приоткрыта.
Он распахнул ее, вступил внутрь.
Тотчас учуял что-то зловонное – похожее на запах давно не мытого тела. Сквозь затемненные стекла пробивался скудный серый свет, в котором вырисовывались очертания высоких растений, которые разводил здесь карлик. В глубине этого мрака, на гравии под широким гончарным столом, констебль увидел некую выползающую фигуру, маленькую и причудливую. И два карих глаза.
Риддл поставил виски на низкий столик рядом с лопатой, граблями и молотком.
Выудил сигарету из пачки в левом нагрудном кармане и спросил распухшими губами:
– Это кто?
Ответа не последовало – только тихое дыхание.
Риддл вставил сигарету в рот. Достал из кармана брюк спичечный коробок из таверны Шифти, открыл, зубами вынул оттуда спичку, потом зажал коробок между большим и указательным пальцами правой руки – иначе не мог, потому что чертова рука перестала слушаться, – и зажег спичку. Проследовал за ее светом в глубь оранжереи, где нашел создание, съежившееся под столом, настоящего участника шоу уродов.
– Да будь я проклят, – проговорил он.
Спичка обожгла ему пальцы, и Риддл, зашипев, бросил ее на землю.
Тут же чиркнул другой, и в ее свете сумел разглядеть шагреневую кожу мальчика. Риддл смотрел пристально, молча, завороженный представшим ему уродством. Но ведь это было еще не все, так ведь? Мальчик отчего-то казался знакомым.
Он взял виски со стола, содержимое плеснулось в бутылке, и резко сел на гравий. Что-то стрельнуло у него в спине. Он отставил бутылку, а когда она наклонилась и пролилась, сказал только:
– Черт.
Он качнул головой, затем выпрямился и вспомнил о сигарете между губами, которую так и не зажег. Проделал всю необходимую рутину, чтобы зажечь третью спичку – последнюю в коробке. Запалил сигарету. Швырнул коробок в мальчика. Левой рукой нашарил пустую бутылку, а когда нашел ее – встал на четвереньки, хрипя и влажно кашляя.
Наконец Риддл поднялся. Взял бутылку сперва за нижнюю часть, затем, не сводя глаз с мальчика, перевернул ее в руке, ухватив за горлышко. И, указав пальцем, произнес:
– Я тебя знаю. Ты мертв. Я видел, как тебя отсюда уносили, когда ты был совсем мал.
Риддл услышал, как что-то влажно барабанит по земле. И поверх устойчивой вони мальчика и едкого духа самих растений почуял еще один запах – мочи.
Констебль вяло моргнул.
– Может, ты и не умер, – сказал он. – Что ж эта ведьма сделала, оставила тебя? – Он вспомнил, что некоторые старожилы, часто бывавшие в Гнезде, говорили о Миранде Крабтри, спустя месяцы и годы после того, как исчез Хирам. Ее воспитывала старая ведьма, учила черным искусствам. – Миранда Крабтри, – проговорил констебль, следя за мальчиком, чьи глаза обратились к Риддлу, едва он услышал это имя.
– О, – сказал Риддл, – понимаю.
Он потянулся к поясу за спиной и, после продолжительного затруднения, сумел отстегнуть наручники. Подвесил их на пальцах одной руки, тогда как во второй держал бутылку. Неловко двинулся вперед и полез под стол. Мальчик стал царапаться по-кошачьи, но огромные руки констебля ухватили его за лодыжку, потом за бедро, и удержали его.
– Ладно, давай, – сказал он. – Иди сюда. Выходи. Выходи, сынок.
Риддл надел один наручник мальчику на запястье, после чего защелкнул второй вокруг металлической трубы, которая была ввинчена в кирпичную стену и оканчивалась где-то в другом месте в виде водопроводного крана.
– Не знаю, как ты сюда попал, но, поверь мне на слово, парень, ты отсюда никуда не уйдешь.
Риддл замахнулся бутылкой виски, и мальчик выставил свободную руку, чтобы закрыться от удара. Бутылка глухо звякнула, но не разбилась. Мальчик, зажмурившись и стиснув зубы от боли и ужаса, поник и прижал руку к телу.
Риддл заметил на гончарном столе пару кованых садовых ножниц. Бросил бутылку и взял их.
– Давай посмотрим на твои карие глазенки, – проговорил он.
