— Нет… — Силмэриэль на миг захотелось на самом деле все бросить — проклятую папину башню, орков, обманом присвоенный посох — и навсегда убежать из Изенгарда с сыном Денэтора. Чтобы он только посадил ее на коня впереди себя и придерживал руками… нежно и крепко, хотя это и было безумием и совершенно невозможно. — Я должна остаться, иначе отец тут же выйдет на свободу, и… нам останется только попытаться бежать без оглядки, как можно дальше от него.
Если только ты хочешь меня, а не кольцо… Не буду спрашивать.
И что она будет делать, превратившись в лишившуюся всего изгнанницу? Только здесь можно… стать наконец кем-то, орки и украденный у отца посох скорее по-настоящему принадлежат ей, чем сердце гондорца… без темного колдовства. Она двести лет не видела ничего, кроме Изенгарда, и останется, пока не станет его полноправной хозяйкой, или отец не убьет ее.
Если удача не изменит, и честолюбивый сын наместника никуда от нее не денется, будет любить ее и желать… больше проклятого кольца. Она его заставит, если не захочет сам.
— Полуорки… я могу дать их тебе и приказать служить. Только… они могут перестать слушаться меня, когда папа восстановит силы.
— Мне не нужны темные твари… я не собираюсь грабить и убивать.
Лишь забрать себе колечко. А если полурослик ответит «нет», извинишься и уйдешь?
От того, что Боромир не сумел, или не захотел скрыть презрения к «темным тварям», Силмэриэль обиженно поджала губы. Не относил ли он к темным тварям и ее… где-то в самой глубине души? Или пока просто не видел ее темной сути? «Твои темные твари» прозвучало бы еще неприятнее, гондорец все же не сказал этого, но прочитать столь очевидную мысль смог бы даже не владеющий осанвэ.
— Я буду видеть тебя через Палантир, и полуросликов тоже. А темные твари могут еще помочь тебе… разобраться с некоторыми следопытами.
Силмэриэль, прищурившись, поспешила сложить руки на груди, чтобы устоять перед бурей негодования, но Боромир вновь удивил ее, неожиданно промолчав.
***
Темные твари еще могут помочь тебе… разобраться с некоторыми следопытами.
Силмэриэль имела в виду полуорков, или себя? Что ж ты не спросил, неужели благородному наследнику трона наместников все равно? Моей дочери удалось с тобой то, чего не получилось у меня… придется отдать девочке должное. Или это не ее заслуга, ты сам готов на все?
Поцелуй меня… если тоже не боишься.
Маняще приоткрывшиеся по-детски пухлые губы (хотя лет ей явно неизмеримо больше, чем ему) вдруг растянулись в пугающе зверином оскале, отливающие янтарем, как капли сосновой смолы на солнце, светло-карие глаза заполнились чернотой разрытых могил и не знающих света душ… от готового выпрыгнуть из их глубины хотелось в ужасе убежать, закрывая лицо руками, как от страшного детского сна, ища спасения в теплых материнских объятиях.
А ты знаешь, что моя дочь делала, чтобы получить служащих тебе полуорков? Сейчас увидишь…
Из затягивающего в полный страха и таящегося на самом дне леденящего зла омут забытья не было выхода… все слабее сопротивляющееся сознание еще понимало, что за смутно бликующим на поверхности светлым пятном пробуждение и спасение, но сделать решающее усилие и достичь его не могло.
До недавнего времени в то, что Силмэриэль подобна Саруману, Гэндальфу и выжившему из ума Радагасту, верилось с трудом, даже после того, как он повисел под ее наивно заразительный смех в воздухе. Уж слишком мало в ней от седобородых старцев в мантиях, способных метать молнии взглядом и с наконечника посоха — больше всего дочь Сарумана напоминала откровенно жаждущую его ласк простую гондорскую девчонку.
Только Палантир слегка поколебал его уверенность. Сфера, источающая концентрированную, без остатка поглощающую свет тьму и неподвластную ни одному выкованному созданиями Эру мечу опасность, лишь притягивала ее подрагивающие от нетерпения руки. В светло-карие глаза со все больше, до неестественно пугающих размеров расширяющимися зрачками словно из кружащей голову глубины видящего камня наползала чернота.
Но, прежде чем он успел убедиться, что это не игра света и тени, Силмэриэль опустила ресницы, наслаждаясь контактом с проклятой сферой, а когда все наконец закончилось, взгляд просветлевших глаз дочери Сарумана снова стал обиженно-неуверенным. Наверное, их просто затемнило отражение Палантира в полумраке похожей на склеп башни колдуна.
А теперь в навеянном темным колдовством Сарумана… или нашептанном собственной совестью кошмарном сне, в реальности которого не было ни малейших сомнений, жуткие картины сменяли друг друга, заставляя морщиться и безуспешно пытаться поднять налившуюся свинцовой тяжестью руку, защищаясь от хаотично разлетающихся кровавых брызг.
Тонкие белые пальцы, робко ласкавшие его плечи, судорожно сжимали грязную рукоять кривого орочьего ножа, покрытое слизью и кровью уродливое порождение зла лежало на сгибе локтя создательницы… творить подобное мог лишь Властелин Мордора и… тот, чье имя лучше не вспоминать.
За гранью, которую не переходят даже вершившие самые ужасные казни и пытки.
