Хадор чуть было не выронил злосчастную шкатулку, с ужасом и восхищением глядя на похожую на настоящего дракона (если они еще кошмарнее, то он умер бы на месте) летающую тварь, на этот раз несущую на спине не призрака в черном одеянии, а человека… и еще одну неподвижную человеческую фигуру в когтях.
***
Она не испугается и не пожалеет о своем желании? И не перестанет…
НеБоромир оборвал недостойную мысль на полуслове и с нажимом провел ладонью против чешуи летающей твари, не ощущая царапающего прикосновения. Нет ничего глупее, чем пытаться обмануть самого себя — какая разница, облек он чувство в слова, или нет, если оно смогло увидеть свет, предательски родившись в сердце?
Он обещал в последний вечер… утро, что откроет ей свою душу, когда вернется, позволит увидеть и прочитать все, чем жил до нее. Это пугало… недостойным, тщательно изгоняемым страхом, причину которого, как и само существование, знать и понимать не хотелось.
Но стало неважно, и уже совсем не страшно — лишь бы просто увидеть ее и своё отражение в ее глазах, вновь почувствовать смешавшиеся в душе полукровки тьму и свет. Может, Силмэриэль просто спит в предутренний час, когда солнце уже вот-вот покажется над оскверненными тьмой Мордора Изгарными горами? Он уже должен был ощутить ее присутствие и мысли, хоть что-нибудь.
Они долго чувствовались, когда он уезжал в Итилиэн, уже слишком давно — терзавшие ее сомнения и глупый страх за него — он даже почти решил вернуться и ответить на все вопросы, только чтобы она успокоилась. Но хватило и мысленного обещания сделать это по возвращении.
Знать о ней все и не давать познать себя нехорошо и неправильно, она права, и не может продолжаться вечно. Недосказанность все больше беспокоит ее, отравляя ядом сомнений и нашептывая дикие и странные глупости. Ну почему нельзя похоронить прошлое под толщей прошедших эпох? Неужели недостаточно просто ощущать родство душ, способных слиться друг с другом в заполненных общей тьмой глазах, став единым целым глубоко внутри? Он раньше не знал, и не думал, что тьма может не только ненавидеть и искажать. Доставшаяся от матери (ее не получается вспомнить, почти, и не нужно) человечность в душе его дочери и ее влечение к свету не отталкивало, лишь тайно пугало непониманием и отторжением. Силмэриэль так пока и не поняла, кто он, несмотря на названное первое имя… ей знакомо лишь второе, данное Феанором.
Я уже не хочу знать, кто мой настоящий отец, раз я нашла тебя.
Именно поэтому. Но она узнает… если так сильно хочет войти в его сознание. Может, лучше было не расспрашивать ее и жить без этого знания? Или он чувствовал и в глубине души понимал, что она его дочь и без картинок из памяти Сарумана? После них стало невозможно воспринимать мир и ее, как прежде. Что-то привычное и незыблемое просело и рухнуло, оставив незнакомую пустоту, а пугающе непонятное зародилось и проросло в душе.
Он не представлял себе, и не хотел представлять, даже не подумал об этом ни разу до недавних пор, какие смехотворно крошечные и непонятные существа человеческие и не только дети, похожие на… Ни на что. Не все, конечно, только она… хотя и другие, наверное, теперь стали чем-то особенным. Как бы он воспринял ее тогда, сложись все по иному, смог бы так же почувствовать частицу своей души в нуждающемся в защите и заботе создании? Если он лишь в человеческом теле узнал, что это такое — она, не смотря на смертельную обиду, беспокоилась о воскрешенном адане, так… раздражающе. Считала, что должна позаботиться о нем и помочь прийти в себя… хотя настоящий сын Дэнетора заслужил лишь то, что получил.
Это никогда не будет известно, и совсем не важно. Видеть беспомощное и неразумное воплощение себя в руках обезумевших от голода рабов в погибающем от последствий разрушительной войны Белерианде оказалось странно больно, хуже, чем… Чем все. В Пустоте нет жизни — и там ее не было тоже, для Силмэриэль, бывшие пленники неизбежно сделали бы с ней то же, что и с ее матерью. Если бы не Курумо… Саруман, ему действительно можно простить за это многие прегрешения.
Только она уже давно не была вызывающим томительное беспокойство хрупким созданием, когда они встретились, и предназначенный для адана эликсир Гэндальфа — опоить им гондорца было совсем не светлой идеей — достался ему. Но ничего не изменил, лишь сделал ярче и острее то, что и так произошло бы, возможно, чуть позже. И будет происходить еще, она уже не сможет стать для него только дочерью, которой нужно найти мужа… за эту шутку Сарумана в очередной раз захотелось убить.
И кое-кого ещё. Мысль о том, что Силмэриэль может полюбить адана, как уже было с ней, и не только с ней (ну что они в них находят?) сделала призванный осчастливить воинов перед походом пир почти невыносимым. Тогда он непременно приказал бы летающей твари разжать не слишком бережно (по-другому они не умеют) удерживающие братца когти, или просто оставил бы его в Осгилиате. Но за прошедшие недели, и особенно сейчас, когда Белая крепость все четче виднелась на фоне розовеющего неба, это стало почти забытой мелочью.
***
