Вновь пытаться почувствовать ее не стоит… не стоило, удержаться не получилось. Холод необъяснимой тревоги тут же заворочался в груди, как притаившаяся змея, омрачая безотчетную радость полета и мешая восстанавливать силы. Майа досадливо встряхнул головой, не поддающееся контролю чувство все больше роднило его с презренными аданами. И не только оно, еще и вновь свалившийся без сознания названный братец. Пользы от него в сражении не будет никакой, только если в катапульту вместо камня бесчувственное тело зарядить.
Силмэриэль ждет его в Белой крепости, как и обещала, сомневаться — постыдная, лишающая сил слабость. Ничего не вышло, потому что их пока недостаточно — смутные в по-ночному густой темноте очертания Минас Тирита были успокаивающе целыми и невредимыми, там он излечится от всего в ее объятиях, уже совсем скоро.
Недодракон сделал широкий круг над Осгилиатом, набирая высоту, и, повинуясь мысленной команде, спикировал вниз, захватывая когтями одного из неподвижно лежащих воинов.
========== Часть 25 ==========
Но ты можешь помочь, пока еще не поздно. Если оставишь Минас Тирит и последуешь за мной.
Оставить Минас Тирит… она начала мечтать об этом, как только увидела освещенную восходящим солнцем громаду из ослепительно-белого камня. Цитадель пришедшего в упадок королевства людей, древнюю крепость нуменорцев, раздражающе светлую и многолюдную… сколько раз она уже покидала ее в ночных фантазиях, не сожалея и не оборачиваясь. Вырубленный из земной тверди белый корабль плавно покачивался, как на волнах в дымке красноватого тумана, забившегося в нос и глаза, успокаивающе и отупляюще вязкого. Как сытый младенческий сон в мерно качающейся колыбели.
Сердце подпрыгнуло от радости, вопреки всему желая сказать да. Вот только как же… единственное, что держит ее здесь. Она обещала ждать, и хочет дождаться — того, кто важнее Гэндальфа, и даже живого свободного мира… наверное. Хотя невозможно представить, как жить во Тьме, лишенной солнца, не извергающих дым и лаву горных вершин и синевы чистого неба. И он по-прежнему прячет от нее свою душу, так похожую на ее, не позволяет прочитать, о чем думал и чем жил прежде. Даже сейчас, когда…
— И я же вернусь сюда, к нему… да, Гэндальф?
— Конечно, девочка.
Гэндальф всегда был завораживающе добр к ней, до застилающих глаза слез, и знал простые и ясные ответы на все вопросы, даже мучительно неразрешимые. Она сможет подождать любимого в Изенгарде, не важно же где, раз Гэндальф сказал, что все будет хорошо.
Там можно играть всю ночь, под сенью бархатно-чёрного неба, всевидящего и равнодушного. Саруману не до неё, лишь бы не бегала по лаборатории и не мешала смешивать притягательно мерцающие темно-синим эликсиры. Но он любит ее… по-своему, по крайней мере, в этом сне.
Только разве возможно пережить заново уже однажды прожитое, вымарав все темное и обидное? Это все же сон, увы, затянувшийся слишком надолго, который не хочется и не получается прервать. Расплывчатые красные круги, как от мешающего полностью раствориться в мире грез солнца, напоминали о чем-то упорно ускользающем от сознания. В погруженном в вечный прохладный полумрак Ортханке подставить лицо солнцу можно лишь на смотровой площадке, волшебном месте ее детства. Она сейчас откроет словно скованные чародейством веки и окажется там… или нет?
Прячущихся в ветвях развесистых дубов (орки отца еще не вырубили их, чтобы сжечь в печах подземных мастерских, и не вырубят) ярко-рыжих белок всегда хотелось погладить и угостить найденным в траве желудем… и зверек наконец доверчиво спрыгнул в подставленную ладонь. В детстве так было всего пару раз — творения Эру чувствовали ее темную сущность, и доставшаяся от рождения любовь к живому миру почти не встречала взаимности… или вблизи Изенгарда животные были пуганными из-за готовых не раздумывая сожрать или ради забавы убить любое из них орков.
Но теперь все будет иначе — так, как она хочет. Ортханк будет окружать лишь цветущий сад, аккуратно подстриженные декоративные кустарники и вековые деревья нетронутого топорами древнего леса, начинающегося сразу за оградой. Ее сын… или дочь будет играть с не боящимися рук зверьками, и его отец не оставит их.
Но долгожданное удовольствие от прикосновения к шелковисто-нежной шкурке обернулось жгучей болью, отдавшейся перехватившим дыхание спазмом внизу живота. Тонкие, как иглы, зубы вцепились в безымянный палец, со сводящим с ума хрустом перекусив его пополам.
Мучительная боль разорвала сладкий сон, погасив ласково-теплое солнце идеального мира. Такая… реальная. Саруман любил делать ей больно в настоящей ненастоящей жизни, но настолько — ни разу. Едва пробудившиеся остатки сознания провалились в черное небытие, истекающее тошнотворно-липкой и противно мокрой кровью из оставшейся от откушенного пальца раны.
