– Умерла?! О боже, что я натворила! Не хочешь ли ты все-таки меня обнять?
– Совсем не хочу, синьора. Наверное, вы приняли меня за какого-то другого мальчика. Вон идет Ассунта, мне надо к ней.
Родриго пришпоривает своего пони и уезжает.
Лукреция, глотая слезы, едет прощаться с отцом.
Первым, кто встретился ей в Ватикане, был брат Чезаре, спускавшийся по дворцовой лестнице.
Он преградил сестре дорогу:
– Не стоит тебе туда ходить. Смерть так исказила облик отца! Лучше, если в твоей памяти сохранится прежнее лицо. И вообще, уезжала бы отсюда. В городе неспокойно: о нас, Борджиа, черт-те что болтают.
Чезаре разворачивается и исчезает из вида.
В полном одиночестве бродит Лукреция по залам Ватикана, едва понимая, где находится. Перед глазами неотступно стоят ее отец и сын – два любимых человека, навсегда потерянных. Наконец она садится на скамью у одного из входов во дворец и безнадежно вздыхает. Вдруг кто-то берет ее за руку. Она в испуге вглядывается и, узнав свекра, Эрколе д’Эсте, молча бросается ему на грудь. Плачет навзрыд. Потом, вытирая слезы, произносит:
– Благодарю, благодарю вас, синьор.
– О! – улыбается герцог. – За что же?
– Вы единственный из сильных мира сего, кто приехал сюда в эти скорбные для меня дни.
– Как же могло быть иначе? Ведь я люблю вас.
– Вы для меня как отец. Даже больше – к своему я давно, если правду сказать, не испытывала доверия, а вам доверяю целиком и полностью. Кажется, кроме вас у меня никого больше и нет.
– Я тоже хорошо знаю, что такое одиночество.
– Мы оба от него страдаем. Конечно, у меня есть муж, ваш сын, но в последнее время он стал часто и надолго уезжать. Уедет и не пишет.
– Честное слово, я и сам не пойму, чего ему не хватает в Ферраре? Всем кругом говорит, будто я отправляю его в чужие края изучать военное дело, но это вовсе не так.
– Хотите знать, что я думаю?
– Что?
– Ему у нас скучно.
– С чего бы это? В Ферраре расцветают искусство и наука, возводятся великолепные дворцы, звучит музыка…
– А он тянется к иному. Альфонсо чужд красоте и считает ее бессмысленной; люди высоких знаний для него всего лишь докучливые всезнайки, а величайшие умы – не больше, чем умники.
– Увы, сказано справедливо. Он предпочитает мортиры и кулеврины.
– Кулеврины?
– Да, а еще бомбарды. Это пушки. Он даже принимает участие в их литье. Фанатик!
– Что-то такое Альфонсо мне рассказывал, но я, признаюсь, слушала вполуха, слишком уж от этого далека.
– Я все думаю: когда умру, герцогом Феррары станет он. Как мой сын будет управлять городом? Может быть, проведет каналы, построит новые мосты, учредит больницы во благо своих подданных? Нет же, он увлечен только военным делом, иначе говоря – делом разрушения! Однажды я его спросил: «Какой древнегреческий полис взял бы ты за образец – Афины или Спарту?» А он: «Разумеется, Спарту!» – «Спарту? А хотел бы ты взглянуть на нее?» – «Да!» – «Пустое: от нее не осталось ни камня, и никто не знает, где она была!»
– И что же он вам ответил?
– Немного помолчал, а потом буркнул: «Живи, пока живешь. А когда придет пора, лучше умереть от клинка, чем от скуки», – и дверью хлоп!
– Ответ, достойный моего братца.
Эрколе д’Эсте, вздохнув, меняет тему:
– Я слышал о ваших литературных вечерах, о встречах с поэтами…
Лукреция смотрит тревожно и обеспокоено.
Герцог замечает это и взмахивает руками:
– Нет-нет, я ни в коем случае не против. Я понимаю, молодой женщине, воспитанной и образованной так, как вы, с детства знающей греческий и латынь, прочитавшей сонм книг и видевшей множество живописных полотен, необходимо общество людей, понимающих толк в гармонии и красоте.
– Спасибо, дорогой герцог. Мне как воздух нужны беседы о прекрасном, мудром, высоком. Я долгое время провела среди людей церкви: епископов, кардиналов, да что там говорить, рядом с самим папой, – но должна сказать, что молитва не приносит мне умиротворения и не спасает от отчаяния. Зато любая новая идея, каждая свежая мысль или удачная поэтическая строка удивительным образом избавляют от того, что на нашем наречии звучит как
Папа Юлий II
Мы знаем, что Чезаре победил болезнь – чем бы она ни была вызвана, малярийными комарами или подсыпанным ядом. Но это был последний подарок, отпущенный ему судьбой. Она, хоть и слепа, нередко так делает: позволяет как бы в насмешку напоследок одержать победу тому, кто окончательно и бесповоротно обречен на поражение.
Примерно через месяц после смерти Александра VI был избран новый папа, Пий III, раньше звавшийся Франческо Тодескини Пикколомини. Он подтвердил все привилегии и преференции Чезаре, включая звание гонфалоньера церкви, но, к великому сожалению Борджиа, скончался от трофической язвы через двадцать шесть дней после интронизации, успев напоследок отдать распоряжение художнику Пинтуриккьо расписать библиотеку Пикколомини в Сиенском соборе.
