– Я… сделаю, что смогу. Попробую. – И снова вспоминаю маму и странный разговор сегодня утром. – А что ты думаешь об этой истории с фом Ратом?
– Отец говорит, Гриншпан сделал это от отчаяния, когда польских евреев стали отправлять обратно в Польшу. Из одного только Лейпцига их выехало около двух тысяч. Причем не по своей воле: людей вытаскивали из постелей, засовывали в вагоны и ранним утром отправляли на польскую границу. А Польша не спешит их впускать, вот они и сидят на полосе ничейной земли, между двумя странами. Родители Гриншпана тоже там, так что он сделал это с отчаяния. Я, конечно, не считаю, что так и надо было поступать, но понять причину его озлобления можно.
– Откуда твой отец знает такие вещи?
– У него свои источники информации, – говорит Эрна, подмигивая. – Не исключено, конечно, что никаких последствий не будет: пошумят и перестанут, – продолжает она. – Дня через два газетчики высосут из пальца новый скандал, а об этом и думать забудут.
Я вспоминаю слова папы о том, что небезопасно выходить из дома.
– Не знаю, не знаю. По-моему, затевается что-то грандиозное. Попробую выяснить.
– Спасибо тебе, Хетти. Ты настоящий друг, ты это знаешь?
Робко улыбнувшись друг другу, мы возвращаемся в школу.
Впервые за все годы моей учебы в гимназии мама встречает меня после занятий у выхода. Я сразу вспоминаю детство и то время, когда она каждый день приходила к дверям фольксшуле, где мы учились с Карлом.
Продев руку мне под локоть, она ведет меня в сторону Старого города.
– Не усидела дома, – оправдывается мама. – Подумала – что, если нам пойти в отель «Фюрстенхоф» и там пообедать. Для разнообразия. Да, кстати, тебе Томас звонил. Спрашивал, не хочешь ли ты прогуляться с ним в это воскресенье. Герта, у этого юноши на тебя какие-то планы?
– Нет, мама. Томас просто друг, – отвечаю я.
Пока мы идем, я внимательно смотрю по сторонам, но не замечаю на улицах ничего необычного. В «Фюрстенхофе» неулыбчивые вышколенные официанты в черных костюмах и белоснежных фартуках, туго перетянутых в талии, приносят нам сначала холодную говядину и салат, а после изящные пирожные и крепкий, ароматный кофе в деликатных фарфоровых чашечках. Пианист наигрывает спокойные мелодии Баха, а посетители наслаждаются приватностью за круглыми столиками, расставленными на безопасном расстоянии друг от друга вокруг островка из папоротников под стеклянным куполом кафе.
Мама ест неплохо и даже берет небольшой кусочек штруделя на десерт. Успокоилась, не то что утром.
– Что тебе рассказывал папа? – спрашиваю я.
Она налегает грудью на стол, глаза опять становятся круглыми.
– Сегодня он говорил по телефону с самим герром Гиммлером. Так что твой папа теперь действительно вращается в самых высоких кругах.
– Как это?
– Я, конечно, не политик, но, раз к нему прислушиваются и его слову доверяют такие люди, – оглянувшись по сторонам, она переходит на шепот, – наверное, его ждет повышение. Мы можем оказаться в Берлине или в Мюнхене. – Мама снова откидывается на спинку стула. – Знаешь, Герта, кажется, это именно то, что мне сейчас нужно. Перемена места. Другой город. В Лейпциге и в нашем доме… все просто пропитано памятью о Карле. Трудно… – мамин голос дрожит, – трудно продолжать жить.
– А я? Что будет со мной?
– А ты, – весело продолжает мама, – скоро окончишь гимназию и поступишь в школу для домохозяек. Выйдешь замуж, возможно, успеешь немного поработать. И потом, ты ведь сама говорила, что хочешь посмотреть мир. Здесь нас все равно ничего больше не держит, так ведь?
– Наверное, нет, – мямлю я, а сама думаю: «Интересно, а фройляйн Мюллер с девочкой тоже поедут с нами?»
И тут же вспоминаю Эрну и Сопротивление, о котором она говорила. Мне хочется им помочь. Сделать для них что-то важное. Если папу действительно повысят, то я смогу добывать информацию, которая может оказаться полезной для герра Беккера. Только делать это придется осторожно. И все время быть начеку. А как же я буду им помогать, если мы уедем? Хотя мы ведь еще никуда не собираемся, это все в будущем. Сколько лет я провела в мечтах о том, каким оно будет, мое будущее. И вот настал день, когда я могу что-то изменить, но для этого надо действовать. Немедленно. Сейчас. Вертя в руках чашку, я разглядываю узоры, которые рисует на ее тонких стенках кофейная гуща.
После «Фюрстенхофа» мы направляемся домой. На улицах оживленнее, чем было днем: люди входят и выходят из магазинов, зеваки разглядывают витрин ы, служащие спешат домой, где их ждет ужин. И всюду, куда ни погляди, история из утренней газеты: афишные тумбы наскоро заклеены огромными плакатами, которые буквально вопят:
ФОМ РАТ ПРОДОЛЖАЕТ БОРЬБУ!
ГЕРМАНСКИЙ ГЕРОЙ НЕ СДАЕТСЯ!
ХЛАДНОКРОВНЫЙ ЕВРЕЙСКИЙ УБИЙЦА, ЧЬИ РУКИ ПО ЛОКОТЬ В КРОВИ НАШЕГО СООТЕЧЕСТВЕННИКА, НАГЛО ПРИЗНАЕТСЯ В СОДЕЯННОМ!
– А что насчет этой истории? – спрашиваю я маму. – Папа что-нибудь говорил?
