Однако ее слова не укладываются у меня в голове, а кружатся возле, жужжа, как назойливые мухи. Так, значит, Эрна использовала нас – и меня, и Карла. С самого начала я для нее была лишь средством достижения цели, не более. То-то я никак не могла понять, что она во мне нашла – она, такая очаровательная, утонченная, совершенная, и вдруг захотела дружить со мной.
Что ж, теперь все ясно.
– Только не думай, будто я стала твоей подругой только потому, что это было нужно папе. – Эрна точно прочла мои мысли. – Потому что это неправда. Мы с тобой подружились задолго до того, как все началось. Вот это – правда.
В самом деле? Подняв голову, я смотрю на высокую башенку церкви, наверху истончающуюся в острый шпиль, черный на фоне низкого свинцово-серого неба. Раньше я верила в Бога. Ощущала Его благословение, видела свое место в созданном Им мире. Позже я перестала ходить в церковь из-за мамы с папой – они считали религию дурманом. Тогда во мне стала расти вера в Гитлера и полную, непогрешимую праведность нашего славного нового Рейха. Потом по явился Вальтер, который своими словами поколебал мою веру. И вот только что Эрна добила ее окончательно. Карла больше нет, и моей идеальной Германии тоже нет. Во что мне верить теперь? Я чувствую себя голой и беззащитной. Я как перекати-поле.
– Мы опоздаем в школу, – наконец говорю я.
Чувства обуревают меня, и я не знаю, что еще сказать.
– Хетти, – Эрна хватает меня за руки и стискивает их, – я рассказала тебе об этом только для того, чтобы ты не сомневалась: я никому не выдам твою тайну. И сделаю все, чтобы тебе помочь. Я тебя не сужу и надеюсь, что ты меня тоже. У нас с Карлом никогда не было Этого. Он говорил, что подождет, что я не та девушка, с которой можно, и что в один прекрасный день мы поженимся. А еще он говорил, что таких девушек, с которыми можно все, кругом полно, а со мной ему просто хорошо рядом. Так что я не сделала ему больно. И он так и не узнал, что я любила его совсем не так, как он – меня. Он не страдал. Ни капли.
Что ж, может быть, она права.
Не исключено, что Карл получал свое у Ингрид.
При этой мысли я даже прикусываю губу, и мы с Эрной спешим в школу.
За окнами бушует ветер. Хлещет дождь, струи текут по оконному стеклу. Голая вишня на улице гнется под таким немыслимым углом, что ветки хлещут по ограде тротуара. От сквозняков дрожат и хлопают двери. Скрипит и стонет весь дом.
Мама в гостиной пьет кофе и слушает радио, которое перекрикивает шум бури за стенами дома.
– Я ухожу в школу, – кричу я с порога, застегивая пальто.
– Что за ужасный день, – отзывается она, глядя на терзаемые ветром деревья. – Такая погода, а тут еще эта беда в Париже.
– Какая беда? В чем дело?
– Ты разве не слушала новости сегодня утром? Франц сказал, что выходить сегодня из дому может быть небезопасно. По крайней мере пока.
– Почему? – спрашиваю я, входя в комнату и опуская на пол портфель. – Мне что, не идти в школу?
– Его вызвали на срочное совещание в СС, – продолжает мама, не отвечая на мой вопрос. – Ничего хорошего из этого не выйдет.
– Из чего не выйдет ничего хорошего? Ты говоришь загадками, мама!
Она кивком показывает на газету, лежащую на кофейном столике.
– Прочти сама, – говорит мама, поворачиваясь спиной к окну и буре за ним.
Я опускаюсь на диван, раскладываю газету на столе перед собой и начинаю читать передовицу.
