Дочь серийного убийцы полностью

Клочковатая пегая шерстка – окровавленная, но с явными хохолками-розетками, позволяет безошибочно опознать в этом моем жутковатом подарке абиссинскую морскую свинку. Хмурю лоб, ощутив мимолетную искру узнавания – не знакома ли мне, часом, эта свинка? Да вроде нет. Осторожно вытащив ее из мешка и перевернув кверху брюшком, вижу глубокий надрез – кожа раздвинута, открывая внутренности. И тут делаю резкий вдох.

К кишкам приколота прекрасно сохранившаяся бабочка.

Теперь ошибки быть не может. Я и есть цель. И они, кем бы эти «они» ни были, знают о моем прошлом. Знают, что сделал мой отец – и кто он такой.

Моя мать тогда солгала мне. Мой отец сидит в тюрьме вовсе не за мошенничество.

Я – дочь серийного убийцы.

Закоулки сознания серийного убийцы

Пола Слейтера: взгляд изнутри

Ныне уже 65-летний Пол Слейтер по-прежнему отбывает пожизненное заключение за похищения и убийства пяти женщин, совершенные в период с 1975 по 1987 год. И все двенадцать лет, в ходе которых он сеял смерть и ужас среди мирных обывателей, Слейтер успешно поддерживал нормальные повседневные отношения с обитателями городка Барнсли на севере Англии и казался всем, кто знал его, хорошим крепким семьянином – женатый человек с маленькой дочерью, которую он буквально боготворил. То, как он умудрялся жить бок о бок с ними, все это время охотясь на беззащитных женщин – и не вызывая при этом никаких подозрений, – стало для всех настоящим потрясением.

Как такое чудовище могло свободно разгуливать среди нас? И так долго оставаться незамеченным?

Это лишь часть вопросов, которые задавали многие и на которые средства массовой информации безуспешно пытались найти ответы, посвящая сотни дюймов газетных колонок различным теориям и домыслам. За последние тридцать лет кто только не пытался разгадать эту загадку – с привлечением психологов, психиатров, детективов, знакомых и даже членов семьи убийцы, но никто так и не обратился к единственному человеку, способному дать ответ на все эти вопросы, – к самому Полу Слейтеру.

До недавних пор.

В последний четверг каждого месяца Джен обычно приезжает домой пораньше – после этих своих ветеринарных посиделок на работу уже не возвращается, – но в доме тихо, когда мы с Бреттом проходим в дверь и двигаем прямиком на кухню. Он усаживается за стол, а я ставлю чайник. Наверное, Джен избегает необходимости вступать в разговор с Бреттом. А может, избегает меня. С тех самых пор, как она узнала про Оливию, между нами сохраняется определенная неловкость. Джен знает, что лучше не поминать прошлое – никто из нас не хочет возвращаться к тем мрачным временам, – но иногда мне все-таки хочется поговорить с ней об этом. Я убежден, что наши тревоги и вопросы так и будут разъедать нас изнутри, если мы оставим их под спудом. Словно яд, ожидающий своей жертвы.

До недавнего времени я всегда принимал все эти «неизвестности» касательно Дженни как данность. Они не имели абсолютно никакого значения, когда в тот снежный студеный мартовский день слепой случай впервые свел нас вместе. Слепой случай, который я до сих пор считаю судьбой. Тогда мне едва стукнул тридцатник. Ее машина застряла в сугробе по дороге в Колтон-Кум. По словам Джен, узенькие сельские переулочки застали ее врасплох. «Я до сих пор ездила только по нормальным шоссе – просто не могу поверить, что тут может быть двустороннее движение!» Она махнула на улочку, на обочине которой застряла ее машина, и я едва сдержал смех. Джен была бледна, а глаза ее потрясенно расширились, когда она стала рассказывать мне, как какой-то кретин практически столкнул ее с дороги. «Вот же хам! Он явно думал, что вся дорога принадлежит ему – ехал по самой середине!»