Оказавшись внутри, он повернулся ко мне и стал самим собой. Кожа под его одеждой аристократа была цвета тёмного золота, черты его лица теперь были знакомыми, а его глаза, хотя и потемнели от гнева, сверкали ярко-жёлтым светом, похожим на молнии, разрезающие небо.
— Саалим, подожди, — сказала я умоляющим голосом. Я выставила руки вперед и отпрянула от него. — Мне надо с тобой поговорить.
— О чём конкретно? Ты же сама сказала, что ты ахира, а я джинн. Мы не можем быть вместе. Но ты кое о чем забыла. У меня есть магия.
В его руках появился огромный мешок, и он кинул его на кровать. Монеты громко зазвенели внутри него.
— И я могу заплатить за свою шлюху.
Я вздрогнула. Услышать, как Саалим назвал меня тем же именем, что и Омар, было хуже, чем его гнев. Мои глаза наполнились слезами.
— Это не ты, — сказала я, задыхаясь. — Я не могу смотреть, как ты платишь за меня, так же, как они. Ты выше этого.
Я махнула рукой в сторону шатра, из которого мы только что пришли. Мне сдавило горло, словно кто-то сжал его в кулак.
— Ты сказал, что не будешь ревновать.
— Ревность. Так вот что это такое? — его жестокость перекрыла всю мою печаль. — То есть они могут хватать и трогать тебя, если у них есть деньги, а я не могу?
Он засмеялся.
— Разве не об этом ты мне говорила? Что у тебя есть обязательства перед Королём. Вот я здесь, можешь исполнить свой долг. Можешь отдать себя всю Королю, Эмель. Разве не этого ты хочешь? Если уж это приносит ему пользу.
Я видела, как ярость уничтожала доброго, нежного и внимательного джинна, каким я его знала. Неужели он ревновал? Или давал мне именно то, о чем я попросила?
— Ты могла бы, по крайней мере, вести себя рядом со мной так же, как ты ведёшь себя с теми варварами.
Его грудь тяжело вздымалась от ярости.
Слёзы текли по моим щекам, а я все качала и качала головой. Каждое произнесённое им слово было словно нож, вонзающийся все глубже и глубже между моих ребер, и я поняла, что это был другой вид боли. Это была не та боль, что причинил мне Омар, постепенно лишая меня моей гордости, она была сродни разбитому сердцу. Она была грубой, и она глодала и жевала тебя, пока от тебя не оставалось ничего, кроме бесформенной массы.
— Саалим, я жалею о том, что сказала. Прости меня за то, что я сделала. Ты был прав насчёт него, насчет всего. Я ошиблась, — я вытерла щеки. — Мой отец ничего этого не заслуживает.
Он замер, и это придало мне решимости.
— Необязательно, чтобы всё было именно так. Ты не такой, как они. Ты лучше. Я это знаю… — я умолкла и огляделась вокруг, пытаясь подобрать слова. — Я была дурой. Думала, что смогу порвать с тобой, что смогу забыть о том, что у нас с тобой было. Но, Саалим, ты слишком много для меня значишь. Я была не права.
Зная, что он существует в этом мире, зная, что он заперт в магическую ловушку равнодушной богини и прикован цепями к моему отцу, я не могла забыть о нём.
Я вспомнила о том, что сказала мне моя мать:
— Тебе не надо платить мне, ты это понимаешь?
Я шагнула к нему, с мольбой в глазах.
— Потому что, Саалим, я уже твоя.
Правдивость моих слов ошеломила меня не меньше, чем его. Неужели я его любила? Я этого не знала. Но я знала, что я хотела его так, как никого никогда не хотела. И это была не похоть, а желание быть вместе. Я жаждала той честности и близости, которой никогда не знала раньше, и тех моментов, что мы проводили с ним вместе украдкой, разговаривая обо всём, что придёт в голову, или страстно обнимаясь. Я хотела его, потому что с ним я могла улыбаться свободно и часто. Его прикосновение воспламеняло меня, но одновременно и утешало.
Его лицо больше не выражало того яростного гнева и смягчилось.
— Вот видишь? — нежно повторила я, словно успокаивая испуганное животное. — У тебя есть я. Я здесь.
Я здесь. Я здесь. Я повторяла эти слова снова и снова. Их правдивость напугала, но одновременно успокоила меня. Я села на пол шатра, пораженная чувством стыда, смятением и страхом из-за того, кем я была и чего хотела. И что я чувствовала, когда мужчины касались меня. И насколько иначе я чувствовала себя, когда Саалим касался меня.
Конечно, он был зол на меня — я отвергла его и выбрала своего отца, человека, который поработил его. Конечно, он был в ярости. Он был напуган, он был беспомощен, и он совершил фатальную ошибку, будучи рабом. Он чего-то захотел. Мы оба захотели.
