Она говорила о своих детях: «Они ни в чем не виновны, и, я надеюсь, не понесут никакого наказания»; о своем новоприобретенном богатстве: «Я не собираюсь становиться очень богатой женщиной. Думаю, для меня это вообще невозможно». Она планировала раздать большую часть полученных денег. На вопрос о том, что она думает по поводу всей этой газетной шумихи, Светлана ответила: «Я не могу понять, почему, если они что-то пишут о каком-то новом человеке, то надо обязательно упомянуть… что он ел на ланч». Но в то же время добавила: «Избыток информации лучше, чем никакой информации вообще». Когда ее спросили, планирует ли она стать гражданкой США, Светлана ответила, что «любовь должна прийти до свадьбы» и рассмеялась: «Если я полюблю эту страну и страна полюбит меня, то свадьба состоится».
Ее выступление на пресс-конференции можно было описать как «ошеломляющее, уверенное, захватывающее». Джон Мейпс, глава ее менеджеров по связи с общественностью, сказал репортерам: «Она интеллектуальная эксгибиционистка. Ей нужны зрители. Она Набоков в юбке, у нее есть сила воли». В конце пресс-конференции журналисты встали и наградили Светлану громкими аплодисментами. Потом ее быстро отправили в уединенное место.
На следующий день Светлана получила письмо от сына, которое ее полностью уничтожило. Когда она показывала это письмо Присцилле, у нее просто тряслись руки. Гринбаум не отдал письмо до пресс-конференции, так как предвидел, что оно будет губительно для Светланы. В ответ на телефонный разговор с матерью Иосиф написал письмо, полное холодной злобы:
Светлана рыдала и не могла остановиться. Ей хотелось убежать, укрыться от гостеприимства и любопытства, не видеть людей, думающих, что для нее все так легко и просто только потому, что она обрела свободу.
Письма на имя Светланы приходили корзинами: дружелюбные приветствия: «Добро пожаловать в Америку», брачные предложения, приглашения вступить в религиозные организации. Были и другие письма. «Убирайся домой, красная собака!»; «Наша кошка лучше вас — она заботится о своих детях!» От последнего у нее словно ножом резануло по сердцу.
Побег дочери Сталина из СССР был событием такой важности, что журналисты из всех стран мира толпились возле поместья Джонсона. Репортеры парковались возле ограды и пытались сквозь живую изгородь шпионить за обитателями дома. Вертолеты с фоторепортерами кружили над поместьем. Местная полиция охраняла дом от вторжений двадцать четыре часа в сутки. Светлане нравилось подолгу бродить в ближайшем лесу без особой цели, но братья Палесик настаивали, что они должны сопровождать ее во время этих прогулок. Светлана им очень нравилась, особенно, когда она откалывала розу от своего жакета и отдавала ее Альберту. «Она такая милая, что я даже начинаю любить русских», — сказал он.
Между тем Присцилла и Светлана работали над переводом «Двадцати писем к другу». Однажды, чтобы дать Присцилле передохнуть от автора, все время сидящего за ее плечом, сестра Присциллы Энис пригласила Светлану походить по магазинам. На следующий день в «Нью-Йорк Таймс» появилась фотография Светланы, примеряющей туфли. В заметке сообщалось, что она купила три пары чулок, слаксы, свитер и туфли. «Слаксы и туфли стоили 46 долларов 82 цента». Существование папарацци и назойливое любопытство «публики» стали неприятным открытием для бывшего советского человека. В СССР никакой любопытной публики не было.
Но домашняя жизнь в поместье Джонсона складывалась очень приятно. Вскоре Светлана заняла место матери Присциллы во главе стола, напротив нее сидел мистер Джонсон, а Присцилла занимала место в середине. Для Присциллы Светлана была как «председатель правления за своим столом, талантливая и значительная персона». Однажды в разговоре зашла речь об Алексее Косыгине.
