Она сообщила Нине, что возвращается в США. В то время как многие «подвергали [ее] остракизму, унижениям, издевкам», Нина всегда была по отношению к Светлане добра: «Со мной вы всегда держали себя просто, относились ко мне без предубеждения, всегда были щедры ко мне и готовы меня понять. Чего еще может требовать человек? Пожалуйста, не надо вспоминать меня как кошмарную тварь и как неблагодарную женщину — ведь я была не такой». Можно себе представить, как Светлана подчеркивала все эти слова в своих письмах, чтобы они наверняка донесли полноту ее благодарности.
Мэри Баркетт последний раз приехала к ней в Корнуолл. «Мы сидели на острове, когда выглянуло солнце, и вокруг нас парили чайки. Это был момент подведения итогов. Она собиралась уезжать в Америку, снова в неизвестность, и ей не терпелось устремиться ей навстречу».
Третьего ноября Светлана уехала. Последние годы прошли для нее непросто. Это была жизнь, по ее словам, «на правах английской рухляди». Кажется, единственное, о чем она жалела в тот момент, что в их жилой общине так и не нашлось никого, кто захотел бы позаботиться о десяти ее геранях в горшках, которые расцветали.
Светлана была счастлива вернуться в Сприн Грин. Теперь ей был семьдесят один год, и ей казалось, что круг, наконец, завершился — она настаивала, что больше никогда и никуда не поедет. Характерно то, что годы, проведенные в Англии, она считала «впустую потраченным временем», но только лишь до тех пор, пока позже ею не овладело чувство ностальгии по ним. Похоже, что ей каждый раз надо было полностью расстаться с прошлым, чтобы затем в куче его обломков суметь найти какие-то добрые воспоминания.
