По мнению Мари, Хаймер был совсем не похож на ангела, более того, выглядел он очень злым, и ей лишь оставалось надеяться, что это никак не связано с их работой. Девушка поспешно вернулась к своему занятию, поскольку, когда у отца портилось настроение, лучше всего было просто оставить его в покое. Ей никогда не пришло бы в голову поддразнивать его, как поступала со своим свекром Ева.
Вскоре орнаменты были закончены, однако болотно-зеленый цвет понравился Мари меньше, чем прежний синий, который напомнил ей чистое небо. Но, когда дело дошло до белых цветов, девушка снова испытала восхищение. Цветы были простыми, с пятью лепестками, словно нарисованными детской рукой, но белый цвет был настолько прозрачен, что в тех местах, где краску наносили более тонким слоем, казалось, будто на бутоны падает тень. Наверное, можно попытаться – конечно же, совсем незаметно – немного изменить их форму… Да, именно так. Пожалуй, цветы теперь выглядят намного изящнее. Девушке вспомнились дикие лилии, которые цвели в конце лета на опушке леса. Их лепестки были слегка загнуты наружу, словно они пытались привлечь внимание пролетавших мимо пчел. Рисуя следующий цветок, Мари еще сильнее вытянула его лепестки.
– Ну что? – пророкотал голос у нее над головой, и к спине вдруг прикоснулось что-то мягкое и теплое.
Вильгельм Хаймер стоял так близко, что касался новой работницы своим огромным животом. От испуга девушка вздрогнула и нечаянно поставила точку в стороне от цветка, после чего поспешно прикрыла ладонью свой промах.
Вильгельм Хаймер радостно улыбался Еве, не удостоив работу Мари ни единым взглядом.
– Показала моя любимая невестка новенькой, как нужно расписывать изделия?
С кем говорит Хаймер, с ней или с напарницей? Мари на всякий случай кивнула.
– Любимая невестка! – рассмеялась Ева. – У тебя ведь всего одна, как ты можешь так меня называть? – Она кокетливо обернулась. – Ты слышал, Себастьян? Твой отец, кажется, весьма доволен твоим выбором, а как насчет тебя?
Ее муж проворчал в ответ что-то невразумительное.
Вильгельм покачал головой:
– Вы, молодые, ужасно неразговорчивы! Какие слова я только ни шептал на ухо вашей матери – пусть земля ей будет пухом!
– Откуда ты знаешь, что Себастьян ей ничего не шепчет? – крикнул в ответ Томас Хаймер, обернувшись через плечо. – Например ночью, когда ты спишь? Судя по шуму, который доносится из их комнаты…
Все расхохотались, и Ева ущипнула свекра за бок.
– Видишь, что ты наделал! – с наигранной суровостью произнесла она. Глаза ее сверкали.
Мари держала кисточку, как грифель. Она не знала, что и думать по поводу этой перепалки. Ей было не по себе. Девушка надеялась, что никто не ждет от нее участия в разговоре. Наверняка будет лучше, если она просто продолжит работу. Младшая из сестер решила так и поступить, но снова замерла, заметив, что напротив Евы стоят всего три, а напротив нее – уже семь расписанных ваз. Не прилагая никаких усилий, она работала гораздо быстрее Евы.
Не успела она и глазом моргнуть, как одна из ее ваз оказалась в руках у Хаймера. Хмурясь, он вертел ее из стороны в сторону.
– Я… – Мари заерзала на стуле. – Я только немного изменила форму, – тихо пискнула она.
Ева потянулась к другой вазе, расписанной Мари. Она уже не смеялась.
– Я тебе не так показывала. – Ее голос стал очень резким, от наигранной доброты ничего не осталось.
Хаймер снова поставил вазу перед Мари.
– Я могу еще раз показать ей, как… – Теперь Ева заволновалась всерьез, но Хаймер поднял руку, велев ей молчать. Он улыбался.
– Да все в порядке, Евушка! У каждой рисовальщицы свой стиль, и скупщики это тоже знают. – Уже уходя, он похлопал обеих по плечам. – Пока вы не рисуете вместо заказанных цветов божьих коровок, я ничего не имею против некоторой свободы творчества.
Мари вздохнула с облегчением. Оказывается, она невольно задержала дыхание. Свобода творчества… В ушах у нее гудело. Ева права, Вильгельм Хаймер – действительно ангел, хотя и довольно толстый. Обрадовавшись тому, что не получила взбучку в первый же день, девушка схватила следующую вазу и принялась ее расписывать.
Ева сделала то же самое, но взгляд, который она бросила на Мари, был далеко не таким приветливым, как прежде.
Когда в тот вечер девушки вернулись домой, на улице уже почти стемнело. При мысли о том, что сейчас придется разводить огонь, по коже Рут побежали мурашки.
– У нас еще есть хлеб. И паштет… Не помню, кто его принес. Можем ничего не варить.
Если сестрам хочется поужинать как следует, пусть сами становятся к плите. Но те лишь кивнули.
– Уж поставь перед каждой хотя бы по тарелке… – отозвалась Иоганна.
Рут и Мари захихикали.
– Я глазам своим не поверила. И это один из самых богатых домов в деревне! – Рут, покачав головой, достала из шкафа три тарелки и три стакана. – У них ведь есть деньги, значит, дело не в этом, правда? – продолжала удивляться она.
Иоганна только плечами пожала:
