Распрощавшись, они ушли. Обида не улеглась в душе Джамалия. Ему так хотелось посидеть и поговорить с ними!
Когда-то, работая в профсовете, Гайнетдинов ездил на обследование совхоза «Хзмет». По возвращении Салахеев его обругал. «Ты, — сказал он, — хочешь подорвать примерный совхоз. Ты не понимаешь слов Ленина относительно спецов. Ты бузотер!» А теперь этот Салахеев арестован. Почему, а? Туда же замешали Низамия и Иванова. Удивительно! Не осталась в стороне какая-то Александра Сигизмундовна. Говорят, она была любовницей Валий-бая и его сына. Жалко, не удалось поговорить с Гайнетдиновым. Напрасно он ушел.
— Помилуй бог, трудно человеку, который по часам живет, — закончил вслух Джамалий. — То ли дело мы! Хочешь — вставай, хочешь — нет, хочешь — работай, хочешь — нет. Мы сами себе хозяева. Не так ли, сват Камалий?
Оплаченное угощение оставить было жалко. Два друга принялись за выпивку.
Наступил вечер. Сапожник и портной, поддерживая друг друга, вышли на улицу.
«В чем же дело? Зачем Сираджий звал меня? Почему он ушел из пивной?» — спрашивал себя Джамалий и не находил ответа.
Погруженный в эти думы, вернулся он домой и сел за работу.
Давно валялась работа, взятая из кооператива. Разделаться с ней было недосуг. Мешало то одно, то другое. Два раза вызывали Джамалия, ругали, добились обещания доставить работу в субботу. Хорошо еще, что сами забывали назначенный срок. Но больше тянуть было нельзя. И работы-то оставалось немного — пришить рукава к двадцати бешметам да пуговицы и чуть-чуть прогладить утюгом.
Джамалий с твердым решением сегодня же кончить всю работу взял в руку иголку. Дело закипело. Одним стежком пришивал он пуговицу, отбрасывал готовую вещь на лавку.
«Ладно, для кооператива годится».
Брал другой бешмет, снова наспех пришивал пуговицы и отбрасывал в сторону.
«Для кооператива сойдет. Больно дешево платят».
Рукав пришивал в два счета:
«Все равно без переделки носить не будут».
Навалив на лавку груду «готовых» вещей, Джамалий принялся за утюжку. Он во что бы то ни стало хотел сегодня же развязаться с работой. В голове бродил хмель. Торопливо проводил Джамалий утюгом по воротникам и бортам бешметов, проглаживал карманы.
«Все равно в лавке изомнутся, будут как жеваные». Раздался стук. В комнату вошел милиционер.
— Вы Джамалетдин Зайнетдинов?
Джамалий подался назад и, уставившись на милиционера, ответил:
— Да, мы.
— Подписываться умеете?
— Постараться можно.
Милиционер протянул бумагу.
— Распишитесь в получении.
Это была повестка с вызовом Джамалия на суд по делу об убийстве Фахри.
После ухода милиционера Джамалий долго рассматривал повестку, вертел ее в руках. В душу его заполз страх.
— Пожалуй, пришел день расплаты! — прошептал он.
Снова взялся за утюг, но работать так и не дали. Кто-то без стука вошел в комнату.
— Ты, что ли, Камалий? Заходи, заходи! — сказал Джамалий, не поднимая головы.
Но он ошибся, это был не Камалий, а жена Валий-бая Мариам-бикя.
На голове пуховый платок, в стеганом пальто, на ногах пестрые ичиги, в руках большой узел. Джамалий опешил. Несколько месяцев он не видел Мариам-бикя и теперь насилу узнал — старуха поседела, глаза ввалились, спина согнулась, голос звучит глухо.
Она остановилась на пороге и произнесла:
— Килен[90]! Джамалий, дома ли вы? Не разгляжу никак.
Изумленный Джамалий взял гостью за руку и усадил на стул.
— Не обессудь, бикя, в одной комнатушке ютимся. Сама знаешь, какие времена, — промолвил он.
Старуха, помолившись, сказала:
— Да поможет господь! Не на вас одних, на головы всех пало несчастье. А где же жена твоя Сафура? Здорова ли?
Джамалий кинулся к двери:
— Мать, а мать! Ты где? Иди скорее, гостья пришла, Мариам-бикя!
Из сеней вбежала Сафура. Это была худая женщина с испуганным выражением лица, одетая в старое, вылинявшее платье. С виноватым видом подошла она к гостье, поздоровалась, расспросила о здоровье и тут же взялась за самовар.
«Хорошо еще, и сахар и чай есть. Не стыдно будет», — подумала она.
Пока Сафура суетилась около самовара, Мариам-бикя, подогнув по привычке ноги, заговорила тихим, размеренным голосом:
— В жизни испытываешь все, что суждено господом богом. И справедливо и несправедливо терпишь. Вот страдает понапрасну и муж мой.
Утерла бикя слезы и продолжала:
— Ходила я к нему, а он обо всех расспрашивает, обо всех печалится. «Времена, говорит, тяжелые. Как-то, говорит, Джамалий поживает? Если есть какая работа, другому не отдавай, неси Джамалию. Он свой человек, умелый, честный. Увидишь его самого — от меня поклон передай».
Джамалий так и подпрыгнул на месте и подобострастно хихикнул.
— Хи-хи! Так и сказал? Как Джамалий, мол, поживает? А! Не забыл, говоришь?
— Зачем забывать! Вместе жили, вместе горе, радость делили.
Сафура тем временем накрыла на стол, расставила чашки.
— Да, да! — закивал Джамалий. — С головой был человек. Разве без головы миллионы наживешь? Сколько одних мечетей настроил! И меня не забыл. Скажите на милость! Так и спросил: как, мол, Джамалий поживает, а?
— Вот-вот, так и спросил. «Другому, говорит, работу не отдавай».
Сафура подала самовар. Все подвинулись к столу.
