За столом воцарилась тишина. Рэндальф скрипнул зубами, явно недовольный ставкой. Каспиан с тихим всплеском наполнил свой стакан и в ожидании откинулся на спинку стула. Что касается самой Мэри, то она побледнела еще больше. Девушка изо всех сил зажмурилась, и ее лицо превратилось в бесстрастный фасад.
Димери это заметил.
– На моем судне с вами будут хорошо обращаться, Мэри. У меня на корабле чисто, запрещено пить, драться и играть в азартные игры. У вас будет своя каюта.
– Пираты-монахи, – пробормотал Грант из темного угла, где скрывался, и я не мог утверждать, что его услышал кто-нибудь еще. – Славьте их.
– Ведьма здесь не для того, чтобы ее уговаривали, – сказал Каспиан. – Три тысячи даст кто-нибудь?
– Четыре тысячи, – выпалил Рэндальф, выплевывая слова так, словно это были выбитые зубы. – Четыре тысячи солемов, будь они прокляты!
Мое сердце рухнуло куда-то вниз. В руке Каспиана задрожал стакан, а Димери медленно повернулся, словно желая получше рассмотреть контрабандиста.
– И что же именно вы возите контрабандой, мистер Рэндальф? – спросил пират мягким голосом, но я заметил разочарование в его глазах. Похоже, он не мог себе позволить перебить ставку.
Как и я. Цифры вертелись в голове, пока я потирал старую монету в кармане. Слейдер не согласится отдать больше трех тысяч. За четыре тысячи солемов можно купить целый корабль.
– По большей части ананасы, – сказал Рэндальф, настороженно смотря на присутствующих. Однако наш потрясенный вид его явно успокоил, и в голосе зазвучали нотки высокомерия. – Вы не поверите, сколько готовы отвалить богачи из Юрри за то, чтобы подать на стол ананас во время приема. А как Ее Величество любит ананасовый сок по утрам! Но они долго не хранятся, так что мне нужна погодная ведьма. Моя последняя утопилась. А без попутного ветра не будет ни свежих ананасов, ни прибыли.
Штормовичка уставилась на него в ужасе. Я разделял ее чувства.
Каспиан довольно рассмеялся. Он даже раскраснелся, а глаза с жадностью поблескивали.
– Итак, Димери? Россер? Готовы повысить?
Димери опорожнил стакан и с глухим стуком поставил его на стол. Выражение его лица оставалось сдержанным, но во взгляде можно было заметить намек на грядущее убийство.
– Нет, сэр.
Видящий во мне ревел, и на этот раз я не мог с ним справиться. Знакомое чувство бушевало и тянуло за собой, прочь из комнаты, в Иное, туда, где обитали сны, где правили духи-гистинги и где томилась в плену моя душа.
Мне привиделось лицо штормовички в зимней снежной мгле, обожженное ветром и отчаявшееся. В видении она как бы двоилась, рядом с живым, дышащим человеческим образом, словно отражение в зеркале, проявилась его призрачная тень.
Я так крепко сжал в кармане потертую монету, что чуть не сломал ее, а чеканка на аверсе – три змеи, кусающие друг друга за хвосты, – впечаталась в кожу. Рев видящего стих, а потом и вовсе пропал.
Я почувствовал облегчение, хотя оно и было отравлено горечью. Я только что заглянул в будущее штормовички, и, что бы оно ни значило, я не мог его изменить.
– Еще предложения? – снова спросил Каспиан, глядя на меня.
Когда все промолчали, он наклонился и наполнил стакан Рэндальфа янтарной жидкостью. Сделка была заключена.
Я встал, скрипнув стулом, и направился к двери, не в силах оторвать взгляд от девушки. Она была потеряна для меня, и это беспокоило больше, чем я ожидал. Чувство вины и тоска ныли в груди. Но все это не имело значения. Я не мог изменить того, что произошло в этой комнате, как не мог изменить своего прошлого.
– Мистер Россер, – обратился ко мне Каспиан, – у меня найдется немало такого, что сможет заинтересовать вашего капитана. Не хотите остаться и выпить со мной?
– Мне пора, – ответил я с натянутой улыбкой.
Напоследок я посмотрел на Джеймса Димери, тот стоял с непроницаемым выражением лица, и шепот видящего снова зазвучал внутри. Я не обращал на него внимание.
– Всем доброго дня. – С этими словами я ушел. И даже не оглянулся.
Девочка из деревни, расположенной на Пустоши между сланцевыми холмами, знает, что у гистовых деревьев есть душа. Она выросла в их тени и видит куда больше, чем скрюченные шишковатые стволы и раскидистые ветви, которые не желают следовать временам года, как это делает вся Пустошь. Девочка видит, как падают их тени, подчиняясь движению незримых солнц, и как время от времени шевелятся их листья без ветра.
Каждое лето девочки, каким бы коротким оно ни было на холодном берегу Зимнего моря, наполнено пением птиц и прогулками босиком по мшистым тропинкам. Каждая зима – это поскрипывание промерзших ветвей, журчание погребенных под снегом ручьев, а еще шелест листвы непокорной гистовой березы, что остается зеленой вопреки холоду. Девочка разбивает лед, пьет из замерзших ручьев, питаемых той же водой, которая питает лес, и ест ягоды, растущие между переплетенными корнями. Она принадлежит этому миру.
