И вот снова упоминание о смерти.
Николь всей душой любила Вьетнам, здесь она родилась и провела всю свою жизнь. Будет сложно покидать места, которые так глубоко отпечатались в ее душе. Марка она тоже любила, и ей не нравилась сама мысль об отъезде, пока она не знала, где он. Внутри зарождался новый страх, куда более ужасный. Она найдет способ прожить эти темные дни, маячившие на горизонте, и не важно, куда он отправится. Главное, чтобы вернулся.
– Береги себя, Марк. – Николь снова потянулась к нему. – Возвращайся поскорее.
Переодевшись в чистое французское платье, Николь надела симпатичные жемчужные серьги. Дождь закончился, на улице посвежело, а жара еще не достигла своего апогея. После недавнего ливня туда-сюда сновали люди, словно все решили поскорее выбежать на воздух. Велосипеды, трехколесные такси и пешеходы едва не сталкивались.
Николь вышла на улицу, желая проверить, можно ли уже вернуться на виллу в их французский квартал за детскими вещами. Сливаясь с толпой, она прошла мимо пагоды и людей, тащивших чемоданы. Когда Николь добралась до перекрестка в конце Шелковой улицы, то увидела, что повсюду расхаживают французские полицейские. Не оглядываясь, она поспешила обратно в магазин.
К вечеру все нормализовалось. Николь стояла на улице возле магазина с большой сумкой из парусины на широких лямках и с кожаными ремешками. Девушка ждала велорикшу, чтобы добраться до дома. Обернувшись, она посмотрела на ряды шелка – пурпурного, желтого, изумрудного, лазурного. Такие яркие, как и весь ее прекрасный магазин. Здесь она повидала много хорошего, но теперь следовало подумать о будущем. В более мирное время она могла воспитать ребенка во вьетнамском квартале, но с приближением Вьетминя и возможным возвращением Чана пришлось осознать всю опасность ситуации. Может, в Хюэ и не лучше, она сама видела, что собой представляют лагеря. Николь опустила сумку на тротуар и надавила на болевые точки поясницы, снимая боль.
Когда небо окрасилось в индиго, она окинула улицу взглядом и приставила ладонь ко лбу, закрываясь от света закатного солнца. В переулке она увидела несколько куривших мужчин. Рядом, на тротуаре, женщина купала ребенка в ванночке, а старуха собирала свои пожитки в большую корзину, прекращая торговлю до завтра. Уже захлопнулись ставни нескольких магазинов, другие только закрывались. Ушел беззубый продавец вареного арахиса. Мимо проследовала девушка, и Николь уловила мускусные нотки ее духов. Из соседнего окна донеслось монотонное пение, которому она несколько секунд вторила. Когда Николь увидела выехавшего из-за деревьев велорикшу, ею овладела тоска. Пришлось признаться себе, что она будет тосковать. И все же Николь таила надежду, что все наладится.
Одурманенная ароматами угля и имбиря, Николь замечталась. Сейчас ее даже не волновало возвращение Сильвии. Лучше сосредоточиться на беременности, подумала девушка и закрыла глаза, впитывая окружающую атмосферу. Марк любил ее, и лишь это имело значение. Николь открыла глаза, велотакси подъехало ближе. Она наклонилась за сумкой, увидела расстегнувшийся ремешок и потратила минуту на то, чтобы его поправить. Из переулка напротив выскользнули двое мужчин, но когда Николь подняла голову, то заметила, что они теперь в метре от нее.
Такси остановилось, и оттуда вышел пассажир. Николь ахнула, когда перед ней во весь рост выпрямился Жиро, уставившись на нее своими водянистыми глазами. Она запаниковала и повернулась, желая убежать, но по обе стороны уже стояли те двое.
Жиро прокашлялся:
– Николь Дюваль. Вы арестованы. Вас проводят в Мезон Сентраль, где вы останетесь до суда.
Она выдержала его взгляд.
– В чем меня обвиняют? Суд по какому поводу?
Жиро засмеялся и выпятил грудь. Ухмылка вышла полной презрения и в то же время усталости.
– Вы сбежали из-под домашнего ареста, а еще предали Францию.
– И долго вы знали, что я тут?
– Скажем, вы были под наблюдением.
Николь заморгала и осмотрелась по сторонам, ища спасения. Никого поблизости не оказалось, и она увидела его самодовольную ухмылку.
– Но почему теперь? Разве вы не видите, что я жду ребенка? Я на пятом месяце беременности.
Жиро оскалился, демонстрируя потемневшие зубы:
– Я всегда знал, что ты вьетнамская шлюха.
– Этот ребенок не имеет отношения к Вьетминю.
– Расскажешь это судье.
Когда у нее на запястьях сомкнулись наручники, Николь расправила плечи. Она не собиралась плакать перед этим ужасным человеком, но ее охватил настоящий страх. Девушка вспомнила все, что слышала о тюрьме Хоа Ло. Забираясь в такси вместе с Жиро, Николь заметно дрожала.
